Шли недолго. Михаил обернулся, тронул за плечо и откровенно похвастал шепотом:
— Как, хорош мой зверина?
— Где?
— Разуй глаза…
Костя выглянул из-за широченной спины Былина и чуть не вскрикнул — впереди, в десятке шагов, притянутый к сосне ременными вожжами, сидел не кто иной, как сам Кожаков! Парень сразу узнал его, не мог не узнать по синему шраму на лбу.
В смятении Кимяев жадно ощупывал глазами Кожакова. Тот, бородатый, в грязной рваной фуфайке, армейских брюках и сапогах, тупо глядел на светлую чашу озера.
«Бывший начальник — дезертир… Это как же так?!» — кричало все в Косте.
Кимяев сидел на сушине, лениво покуривая и не спешил в соснячок за Игреныкой. Разбирало любопытство, как-то обойдутся Романов и Былин с Кожановым?
Зато Былин и Романов торопились.
Былин сидел на пеньке, жадно жевал хлеб.
У Тихона дрожали руки, когда он распутывал вожжи. Освобожденный от них, Коржаков неловко, боком съехал с задка телеги, поднял мутные болевые глаза. Покривил спекшиеся губы на черном лице, тихо попросил Былина:
— Убери ты это. Куда я от вас сбегу — набегался…
— Могу и убрать! — охотно согласился тот и спрятал пистолет в кобуру. — Знать бы должон, что дальше людей не убежишь, Кожаков…
Странно, Тихон не ощущал зла на бывшего своего начальника. Скорее, жалость к нему заполняла Романова. Он вытащил из кошеля хлеб, вторую бутылку молока и подал:
— Поешьте! Как же вы это, а?
Кожаков жадно проглотил хлеб, разом осушил бутылку, в серых, отрешенных глазах его затеплилась благодарность.
— Генка мой жив?
Тихон кивнул.
— Живой. Письмо прислал на днях. В госпитале лежит, ранен. Пишет, на побывку приедет…
Кожанов знал всегдашнюю честность Романова, с улыбкой поверил его словам.
— Спасибо, что вы меня не поселком…
— Нашел дураков!.. — вскипел Былин. — Порадовал бы своих рабочих, как же… Ох, и гад ты ползучий, Кожанов… Там — война, родной сын в бою раны принял… Тут мужики, бабенки, ребятня даже из последних сил надрываются, а ты на что решился… Марш в мой обласок! И смотри, дорогуша, без выкрутасов на воде. Я-то выплыву, а ты на дно рыбок кормить пойдешь…
Былин снова связал руки Кожакову, тот с трудом заковылял вниз к воде.
Тихон задержался на яру, спросил Михаила:
— Как это ты его?
— Поймал-то?.. А видишь, на нем лица нет и ноги еле-еле таскает. На правую-то хромает даже… В болоте, на острове накрыл гада. Его лихоманка замучила, в балагане пластом валялся. Ну, я и связал ему руки ремешком, а после повел его, как бычка на веревочке… Хорошо, что подвернулся Костя. В аккурат подоспел!
Уже в обласке Былин сказал Романову:
— Проводишь до Фоминой. На берег взойдем у Пронькиного створа. Ты к Рожкову слетаешь, пусть в телеге за деревню катит — там и сойдемся. Не забудь, харчей чтоб наладил. До району-то трястись и трястись… Ну, поглядывай. Я за весло возьмусь, а ты ружье наизготовку, понял?!
…Пронзенные солнцем, стояли рядком разлапистые сосенки на берегу. Занесенная ветром, шуршала под ногами желтая листва берез. Где-то близко, в кустах, возились и весело верещали воробьи. Игренька мирно пощипывал рыжую щетину травы.
Солнце пригревало, ласково распускало лень в парне. Так и хотелось прилечь на яркий чистый шубник из палых листьев да закрыть тяжелые нынче веки. Ночь Костя почти не спал. Какой там сон, когда с Катенькой весь вечер туда-сюда провожались, а после того на озеро покатил…