«Маленький СССР» и его обитатели. Очерки социальной истории советского оккупационного сообщества в Германии 1945–1949: читать начало книги онлайн

Так СВАГ ломал судьбы и, не оглядываясь, шел дальше. Советское руководство импровизировало, организуя оккупацию и набирая для этого людей, а затем запускало чуть ли не механизм естественного отбора. Кто сумел выжить и удержаться, тот и молодец. Кто не сумел, придется попрощаться. Образовывать, воспитывать, искать подходящее место для нужного человека времени не было. Да и навыков такой работы тоже. Проще было брать сотрудников по анкетным данным, а потом избавляться от неподходящих, которых начальство приказным порядком само же и направило в оккупированную Германию. Так советская система постоянно вступала в противостояние с людьми, которые должны были решать задачи, ею же декларируемые, отбраковывала не только тех, кто сопротивлялся, ленился, возражал, думал по-иному, но и других, кому сама же определила неправильное место работы, кого вообще не следовало брать в СВАГ, кто на эту работу, мягко говоря, не рвался. Это держало людей в постоянном напряжении и даже доводило до психологических срывов. Выйти из этой кадровой карусели система не могла. Путь, который в таких условиях мог сделать кадровую политику хоть сколько-нибудь эффективной, оставался один – постоянно набирать и отбраковывать новых сотрудников, вести не прекращающуюся чистку, ужесточать надзор и контроль, совершенствовать методы изучения кадров, то есть «следить не только за работой каждого отдельного товарища, но и за его поведением. Следить друг за другом для того, чтобы предупредить тот или иной проступок и тем самым спасти товарища от… откомандирования в Советский Союз»112. И продолжать закручивать гайки едва ли не до срыва резьбы.

Речь о целесообразности, профессионализме или хотя бы о специальной подготовке людей для сложной оккупационной работы шла в последнюю очередь. Сама идея организовать специальные курсы для тех, кто был намечен на работу в Германии и кого по большому счету следовало готовить как специализированную часть дипломатического корпуса, на мгновение мелькнула в голове первого заместителя заведующего Отделом внешних сношений ЦК ВКП(б) Б. Н. Пономарева в разговоре с И. С. Колесниченко лишь в 1948 году. Но дальше прекраснодушных и повисших в воздухе предложений начальника УСВА земли Тюрингия об идеальном сваговце дело не пошло113. А там и история самого СВАГ подошла к концу. Предпринимать что-то для подготовки особенных кадров было уже поздно. Идеальный сваговец так и не появился. Разумные предложения положили под сукно, предпочтя запреты, ограничения, чистки и пропагандистские накачки, интенсивность которых достигла апогея в последний год существования военной администрации.

ЧАСТЬ 2. РУССКИЕ И НЕМЦЫ: КРИЗИСЫ НЕПОНИМАНИЯ

«Руки должны быть чистыми…»

Победная эйфория, как и стресс от поражения, запоминается надолго. Вид поверженного противника, пока еще гремят выстрелы, мало у кого вызывает жалость. Он только оживляет память о войне, смертях друзей и близких, включает глубоко проникший в сознание образ врага, превращает трагические воспоминания в действия, весьма далекие от сочувствия и сострадания. Ненависть слишком сильная эмоция, чтобы ее можно было притушить по приказу вышестоящего начальства или простым усилием воли. И поскольку ожесточенное восприятие вооруженного врага неискоренимо, ненависть при определенных условиях и у определенных личностных типов может распространиться и на гражданское население, которое «разум возмущенный» склонен воспринимать как «трижды проклятых родичей, трижды проклятых фрицев»114.

Острота послевоенных отношений с немцами была осознана советскими военными руководителями не сразу. За несколько дней до капитуляции Германии военный прокурор 1-го Белорусского фронта генерал-майор юстиции Л. И. Яченин оптимистически докладывал маршалу Жукову: «В отношении к немецкому населению со стороны наших военнослужащих, безусловно, достигнут значительный перелом»115, хотя им же приведенные конкретные факты этому утверждению противоречили. Спустя месяц начальник Политуправления 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенант С. Ф. Галаджев сдержанно оговорился: «абсолютного перелома» добиться так и не удалось. И добавил: «В частях фронта еще есть такие люди, которые никак не могут смириться с изменением отношения к немцам», в первую очередь это те, чьи семьи «сильно пострадали от зверств немцев и имеют к ним личные счета мести»116. С тех пор и до настоящего времени месть и ненависть к врагу считаются чуть ли не универсальным объяснением тех неприемлемых явлений, которые обычно связывают с сохранением непримиримо-военного отношения к послевоенным немцам.

Однако дело было не только в чувстве мести и «остаточной» ненависти к врагу. Преодоление послевоенных эксцессов в армиях, вышедших из войны, как и борьба с травмирующей мирных жителей послевоенной преступностью, было частью глобального процесса, который переживал весь мир, – человеческие сообщества переключались с операционного кода «война» на операционный код «мир». А «мир» – это и другое понимание ценности человеческой жизни, и иное восприятие недопустимого в человеческих отношениях, и преодоление синдрома «война все спишет». Понятно, что наиболее болезненно этот переход, хотя и очень по-разному, переживали общества, больше всего пострадавшие от войны. В отношениях русских (слова «россияне» в то время еще не придумали) и немцев, помимо взаимной ненависти, присутствовал еще и комплекс превосходства над побежденными фашистами у одних и страх перед «восточными варварами» – у других. Какофония припоминаний и отрицательных эмоций, принесенных победителями в Германию, была отягощена послевоенной эйфорией и вольницей, а для кого-то из «затесавшихся», как говорили в то время, еще и уверенностью в безнаказанности. Эта была лишь очевидная часть сложного социального процесса, к анализу которого мы еще не раз вернемся в нашей книге.

Какое-то очень короткое время представители военного командования и оккупационных властей смотрели на ситуацию через призму сдержанных донесений комендантской службы и политических органов и оставались в счастливой уверенности: апрельская директива об изменении отношения к немцам117 воспринята правильно и подчиненные слышат именно то, что им говорят начальники. Но все предшествующие утверждения о «значительном переломе», пусть и не «абсолютном», были дезавуированы директивой Военного совета ГСОВГ от 30 июня 1945 года. Подписавшие документ Г. К. Жуков и К. Ф. Телегин ни разу не сослались на, казалось бы, главные и достоверные источники информации о поведении войск и отношениях с немцами (доклады, докладные записки, донесения комендатур и политорганов) – слишком приглаженной и смазанной была рисуемая этими документами картина. Зато авторы директивы наполнили ее «немецкими смыслами» и отослали исполнителей к многочисленным жалобам органов немецкого самоуправления, крестьянских общин и отдельных жителей на «произвол, насилия и отдельные факты прямого проявления бандитизма»118. Немцы были услышаны, а военное руководство признало их жалобы легитимным источником информации о беззакониях. Это само по себе резко повысило политический статус «немецких обид».

В директиве утверждалось, что, несмотря на неоднократные и строжайшие требования Военного совета «о самой суровой борьбе с произволом и самовольством», эти требования до сих пор не выполнены, порядок не наведен, а командиры «своей нерешительностью, мягкотелостью, по существу, поощряют преступное поведение своих подчиненных». Главнокомандующий попытался свести к минимуму и взять под контроль контакты военнослужащих с немцами. Под запрет попали отпуска и увольнения. При передислокации командиры или ответственные офицеры должны были обходить жилые дома, где были размещены их части, и опрашивать домохозяек о претензиях «для немедленного разбора на месте». Было приказано обеспечить безопасность населения при полевых работах, усилить патрулирование. Для организации подвижных патрулей на дорогах в полосе армий маршал приказал использовать войска НКВД по охране тыла. Всех отставших и заходивших в немецкие дома, а также одиночек и группы, оказавшиеся вне расположения своих частей без письменного разрешения командира, надлежало задерживать119.

Было ясно, что умиротворяющих цитат товарища Сталина, приказов, передовых статей в «Правде», как и разъяснений политработников явно недостаточно для решения проблемы. Требовалось время и серьезные усилия, чтобы произошли изменения в сознании солдата, четыре года видевшего немца через прицел автомата. Методично и последовательно менять психологические установки – на это у советского командования не было ни времени, ни ресурсов. Нужно было как можно быстрее убедить, а если не помогут убеждения, принудить «своих» к правильному оккупационному поведению. Потому переход к миру сопровождался угрозами, запретами, наказаниями и затянулся в силу сложившихся обстоятельств на довольно долгое время. Именно это «замедление» способствовало первому кризису непонимания внутри самого оккупационного сообщества и вызвало недоверие немцев к оккупационной власти, сомнения в способности «русских» быстро навести порядок и обеспечить безопасность гражданского населения.

Кадровая слабость комендатур в сочетании с неспособностью ряда командиров навести должный порядок в частях были особенно опасны из-за предстоящего перемещения больших масс людей через советскую зону оккупации. В конце июня 1945 года была объявлена демобилизация старших возрастов, начинался вывод нескольких полевых управлений армий и частей в СССР, туда же направлялись походным порядком нескольких сот тысяч репатриантов. Маршал Жуков понимал, что подобные перемещения чреваты неизбежными, плохо контролируемыми контактами с немцами120. Он опасался, что демобилизованные и репатрианты попытаются получить какие-то дополнительные трофеи, чтобы по праву победителей увезти их в Советский Союз.

В первое время репатрианты и бывшие военнопленные были головной болью оккупационных властей. В некоторых районах Германии после окончания войны возникли своего рода криминогенные анклавы. В августе 1945 года начальник отдела комендантской службы провинции Мекленбург генерал-майор М. А. Еншин говорил о тяжелом положении вблизи лагерей бывших военнопленных: «Дисциплина низка. Военнопленные толпами бродят по деревням и совершают всяческие бесчинства, вплоть до перестрелки с комендантским надзором, убийства, насилия и грабежи. Мы этих военнопленных арестовываем и дела передаем в прокуратуру»121. Но особенно тревожили репатрианты, которые «продолжали свободно ходить по селам и городам и творить всякого рода беззакония»122. По пути следования и в местах концентрации справедливо озлобленной на немцев и плохо контролируемой массы людей следовало ожидать вспышек «самовольства и произвола»123.

Это понимали и союзники. В августе 1945 года командующий британскими оккупационными войсками фельдмаршал Б. Монтгомери обратился с посланием к перемещенным лицам (репатриантам), находящимся в британской зоне. Он заявил, что «полон решимости покончить с теми крупными преступлениями, которые совершаются гражданами стран объединенных наций, находящимися за пределами своей родины». Но, понимая, что большинство перемещенных лиц «является миролюбивыми гражданами и не отвечает за те акты насилия, которые были совершены небольшим меньшинством», фельдмаршал предупредил то самое «меньшинство», что войскам приказано «принимать строжайшие меры» ко всем, кто будет пойман «при совершении актов насилия или убийства» или «занимается планомерным грабежом»124.

По данным американцев, в их зоне перемещенные лица давали наибольший процент преступности. Даже через год после начала оккупации репатрианты, представлявшие около 3% населения, давали 12% арестов. Правда, союзники полагали, что такой высокий уровень правонарушений, возможно, объясняется и действиями немцев, «выдающих себя за перемещенных лиц»125. Лишь после ноября 1946 года перемещенные лица как значимый субъект беспорядков исчезли из американских отчетов Союзной контрольной власти. Аналогичная картина имела место и в советской зоне оккупации.

2 августа 1945 года завершилась Берлинская (Потсдамская) конференция. Бывшие союзники начали втягиваться в борьбу за влияние на Германию, а «немцы стали более требовательны. Каждый акт беззакония и каждое нехорошее, бесправное явление», по мнению Главноначальствующего СВАГ, больно отражались на взаимоотношениях126. Уже на следующий день после конференции, 3 августа 1945 года, Жуков издал приказ № 063 о наведении строгого оккупационного порядка. Этот документ во многом повторял положения директивы от 30 июня 1945 года. Маршал был недоволен достигнутым за прошедший месяц.

На этот раз, как следует из документов, изданных во исполнение приказа № 063, Жуков распорядился применять к командирам, чьи подчиненные творили безобразия, более строгие меры – вплоть до привлечения к судебной ответственности, а также запретил уход из расположения частей без увольнительных записок или командировочных предписаний. Нарушители отправлялись под арест на трое суток. Это время они должны были провести с пользой для воинской дисциплины – в занятиях строевой подготовкой по десять часов день. Наказание, может быть, и не самое суровое, но обидное. Маршал потребовал совсем прекратить расквартирование в частных домах, а жителям категорически запретил принимать на ночлег военных постояльцев без письменного разрешения коменданта. Чтобы информация о чрезвычайных происшествиях быстрее доходила до оккупационных властей, немцам был открыт свободный доступ к дежурным комендатур. Но самым радикальным средством улучшения ситуации в СЗО должна была стать широкомасштабная (с участием тысяч офицеров, сержантов и красноармейцев воинских частей, военных комендатур, органов НКВД и Смерш, немецкой полиции) многодневная (с 10 по 15 августа 1945 года) проческа территории Германии от преступных элементов, многочисленных самовольщиков, дезертиров, мародеров, незаконно находящихся в зоне репатриантов, а также от праздношатающихся военнослужащих127. Это была главная новелла приказа № 063.

Решения Жукова вызвали в войсках противоречивую реакцию. «Этот приказ весьма приемлем и необходим в данных условиях, – писал в своем дневнике Владимир Гельфанд, офицер, склонный к рефлексии и самоанализу, – и все же некоторые моменты в нем мне не по душе. У нас есть много хулиганов, провокаторов, различных инцидентов, ссор, драк, врагов и негодяев. С ними нужно бороться жестоко и применять по отношению к ним самые решительные меры. В наших рядах не должно быть места людям, позорящим Красную Армию на глазах Европы, вызывающих укор и негодование пославшего нас в Германию как своих представителей передового, культурного, русского народа. Таких выродков надо выкорчевывать из нашей среды, бить неустанно, повседневно. Но при чем здесь чистый армеец, прослуживший в действующей армии и так много отдавший борьбе за народное дело – свою молодость, здоровье, знание, и все, что только может взять война». После этого офицер погрузился в романтические размышления о новой жизни и новых (заграничных) впечатлениях, натолкнувшихся на грубую прозу жизни: «Нам запретили разговаривать с немцами, запретили ночевать у них, покупать. Теперь нам запрещают последнее – появляться в немецком городе, ходить по его улицам, смотреть на его развалины. Не только бойцам, офицерам. Но ведь это невозможно! Мы люди, мы не можем сидеть за решеткой, тем более что на этом не кончается наша служба в армии, а казарменное положение и жизнь в казармах успела нам до чертиков надоесть… Временно решил в Берлин не ездить. До окончания срока прочески. Но за своими фотокарточками и фотопортретами должен непременно днями заскочить в город, ибо все пропадет»128.

В разгар первой широкомасштабной прочески территории СЗО, из-за которой Гельфанду пришлось отложить поездку за фотографиями, открылся сбор руководящего состава СВАГ (14–18 августа 1945 года). Предполагалось оценить первые шаги оккупационного режима и синхронизировать оккупационные практики. В ходе сбора обнаружились расхождения в отношении к немцам не только между верхами и низами иерархии СВАГ, образно говоря между маршалом и лейтенантами, это было понятно и раньше, но и в среде высшего оккупационного руководства. Судя по всему, некоторые участники сбора позволили себе какие-то резкие высказывания в адрес немцев, впоследствии исключенные из стенограммы. Во всяком случае, выступивший утром 15 августа заместитель Политсоветника СВАГ В. С. Семенов утверждал: «В выступлениях начальников управлений можно было слышать, что не надо кормить немцев сахаром, что по отношению к Германии, к немцам все разрешается. Эти люди продолжают руководствоваться чувством мести… Не трудно понять, куда может привести такая политика. Она приведет к невыгодной стороне. Она отбросит Германию в объятия третьих держав… Поэтому нужно серьезно и решительно бороться с произволом и насилием, привлекать виновных к ответственности»129. Семенов, профессиональный дипломат, оказался единственным, поднявшим проблему на принципиальную политическую высоту. Остальные участники совещания приняли его выступление «к сведению» и перешли к практическим вопросам.

Так продолжалось вплоть до появления 16 августа на совещании маршала Жукова. Главноначальствующий отметил, что в своем выступлении он остановится только «на некоторых политических задачах, которые нужно подчеркнуть». Главным вопросом были, конечно, репарации. «Нам нужно быстрее вывезти все, – подчеркнул маршал, – что нужно вывезти в счет покрытия издержек войны, чтобы залечить раны, нанесенные нашей стране»130. Но затем маршал перешел к вопросу об отношениях с немцами. Из неполных девятнадцати страниц собственноручно правленой Жуковым стенограммы этой теме было отведено больше трех. Маршал говорил со своими соратниками на политическом языке. «Мы, оккупационные войска, отвечаем перед историей… Мы можем… заложить основы враждебности, основы презрения к нашему народу… и, наоборот, можем своей умной практикой закладывать основы… глубокого почтения и глубокого уважения… Этот важный вопрос я подчеркиваю потому, что до сих пор здесь со стороны некоторых элементов (слова, выделенные курсивом, вписаны Жуковым в стенограмму. – Авт.) оккупационных войск и репатриантов иногда очень много допускают беззаконий, грабежей, насилия, самоуправств и нарушение всяких законностей». Жуков специально подчеркнул: «Вы сами понимаете, что во время войны это не так бросалось в глаза… А вот сейчас, когда война кончилась, когда о войне народ начинает забывать, тогда недопустимо придти к немцам и запустить руку в карман. А это, к сожалению, до сих пор у нас («у нас» Жуков собственноручно зачеркнул и заменил на «кое-где». – Авт.) продолжается». Правда, уточнил маршал, совершают подобное отдельные уголовные элементы, которые «в силу своего прошлого или в силу того, что разложились, организовали различные группы дезертиров и проч.». Жуков потребовал от начальников СВА, «от всех военных и от нашего Штаба» «это прекратить». «Если нужно пойти на самые крайности, – подчеркнул маршал, – если нужно кого-то расстрелять, то мы пойдем и на это, мы не остановимся перед расстрелами уголовных элементов, которые нам портят в наших основных вопросах. Мы не остановимся перед их уничтожением. Всякая мягкотелость, она нам может повредить»131.

Когда 16 августа 1945 года маршал Жуков выступал перед верхушкой СВАГ, итоги «большой операции по очистке зоны от враждебных элементов» еще не были подведены. Жуков не знал, что проческа не вполне оправдала ожидания, ее исполнители восприняли новую акцию в контексте привычной очистки фронтовых тылов. Понятно, что через три месяца после окончания войны без этого было не обойтись. Так, например, в ходе прочесок по городу и району Висмар были задержаны тысячи человек, в основном немцы. Среди них – члены НСДАП, СС, СА, гестапо, гитлерюгенда, офицеры и солдаты немецкой армии, немцы за ношение военной формы и хождение без документов. Нарушителей дисциплины из военнослужащих было выловлено немного. Еще меньше удалось задержать тех, кто совершил какие-либо преступления. Так, по отдельным сохранившимся в фондах СВАГ документам УСВА Мекленбург и Западной Померании соотношение различных категорий лиц, задержанных в этой провинции при проческе, выглядело примерно так: военнослужащие Красной армии (от 1,4 до 14,3% от общего числа задержанных), репатрианты (от 0,9 до 35,6%), немцы (от 63,0 до 92,9%)132. Подобное доминирование «немецких целей» противоречило букве и духу приказа Жукова.

Примером адекватного (без «немецкого перегиба») оккупационного поведения при августовской проческе можно назвать действия коменданта района Луккенвальде (Бранденбург) подполковника М. Я. Безрученко. Задержанных немцев он быстро фильтровал и, при отсутствии криминала, немедленно отпускал по домам. Военнослужащих без увольнительных – проверял и подвергал аресту на трое суток. Задержанных преступников старался передать органам прокуратуры, хотя это ему не всегда удавалось133. Безрученко, как и другие коменданты, жаловался на поведение командиров воинских частей и подразделений. Некоторые не просто не желали наказывать «своих» за действия против гражданского немецкого населения, но «всячески укрывали виновников, не останавливаясь при этом даже перед прямым обманом комендантских работников»134.

Доступные нам документы дают достаточно оснований считать, что направленность «большой операции» не была до конца понята проводившими ее. Генерал-полковник М. Е. Катуков, начальник СВА федеральной земли Саксония, упрекал комендантов, что они недостаточно уяснили сущность приказа № 063. Назначая дату новой прочески, Катуков специально подчеркнул, что ее цель – вылавливание и задержание «отставших» военнослужащих, бежавших из лагерей репатриантов, граждан СССР, незаконно прибывших в Германию за трофеями135. Приказ Главнокомандующего ГСОВГ Г. К. Жукова № 063 был выполнен его подчиненными лишь частично. Потому и прогресс в отношениях с немцами вряд ли мог удовлетворить маршала.

В свое время, пережив «потрясающее ошеломление»136 после поражения, немцы признавались советским офицерам, что «не думали остаться живыми от Красной Армии, т. к. их все время пугали зверствами русских Гитлер и Геббельс»137. Некоторые готовились к смерти, «переживали панику и животный страх в связи с приближением полного разгрома Германии»138. Подобным страхам поначалу было легко противопоставить простые факты повседневного бытия. «Немцы увидели, что мы их не расстреливаем и выдаем хлеб», – так определил эти факты маршал Жуков139. Однако для начала диалога с немцами, выходящего за рамки принуждения и угроз, такие «факты» были необходимы, но недостаточны. Прошло три месяца после окончания войны, ситуация изменилась. Немцы просили навести порядок, они не хотели больше «с ужасом и трепетом смотреть на каждого появляющегося красноармейца», требовали их защитить; предупреждали и грозили: «Если Красная Армия в ближайшее время не изменит своей тактики оккупации, то пусть не удивляется командование тому, что в некоторых районах провинции возникнут группы населения и начнут действовать против Красной Армии»140. Немцы начали оценивать и сравнивать различные оккупационные режимы: «Мы были бы рады, если бы русские со своими органами самоуправления отправились к чертям, а на их место пришли бы англичане и американцы и управляли нами. Мы были бы довольны и имели бы спокойствие»141.

Это уже была большая политика!

Маршал Жуков решил усилить «особыми мерами» свою программу борьбы с грубыми нарушениями оккупационного порядка. Был подготовлен и 9 сентября 1945 года издан приказ № 00138. Увольнения в город запрещались совсем. Строевые офицеры должны были жить в казармах вместе со своими подчиненными. «Антиморалистов» (выражение документа. – Авт.), «проявляющих бесчинство», следовало взять на учет и установить за ними особый надзор142. А на партийных, комсомольских и общих собраниях – решительно «заклеймить позором всех тех, кто своими гнусными делами до сих пор наносит нам большой вред»143.

Планировалась еще одна серьезная акция по наведению порядка на территории СЗО – как по командной, так и по политической линии. Вполне возможно, что «особые меры», полная и быстрая изоляция оккупационных войск от местного населения помогли бы переломить ситуацию. С другой стороны, подобные огульные меры были чреваты массовым недовольством сотен тысяч воинов-победителей. Приказ Жукова был отменен по указанию Сталина, который получил копию документа от Смерша. Сталин счел приказ неправильным, «т. к. из-за мародерских действий отдельных военнослужащих огульно и несправедливо наказывается весь командный состав до командиров рот включительно», и вредным, так как он «не укрепляет дисциплину, а наоборот, ломает ее, дискредитируя командный состав в глазах рядовых». Опасался генералиссимус и возможной реакции союзников: «Я уже не говорю о том, что если этот приказ попадет в руки руководителей иностранных армий, они не преминут объявить Красную Армию армией мародеров»144. Об отмене приказа объявили всему офицерскому составу – до командира роты включительно, а значит, известие об отказе от «особых мер» широко разошлось по войскам. Предложенные Сталиным дополнительные методы борьбы с бесчинствами, которые он предпочел называть «мародерскими проявлениями», – агитация, суды чести и т. п., были весьма неубедительной альтернативой жуковским «особым мерам».

Однако и после отмены жуковского приказа на закрытых партийных собраниях прошли обсуждения, этим приказом вдохновленные. Политический main stream определился. Выступавшие стали подчеркивать, что «мирное население в наших войсках должно видеть культурных победителей, подающих пример»145. Бесчинства, как этого и требовал Жуков, расценивались как действия по подрыву авторитета СССР у немцев. «Что мы представляем в Германии здесь сейчас – это руки Советской власти, а эти руки должны быть чистыми, мы должны этими чистыми руками поддерживать здесь авторитет Советского государства», – внушали коммунистам на партийных собраниях»146. Противоправные действия по отношению к немецкому населению становились вредным (вражеским) политическим деянием. В любом случае, в агитационной практике проблема ставилась гораздо шире, чем сталинские «мародерские действия».

В конце 1945 года большим достижением оккупационных властей можно было считать хотя бы понимание немцами того, что их обидчики – это отдельно взятые преступники, которых оккупационная власть разыскивает, чтобы наказать, хотя и не всегда успешно: «Мы понимаем, что это делают отдельные люди, безусловно без разрешения своих начальников»147; «…русское командование строго наказывает нарушителей порядка и хочет хорошего обращения с нами, но, как и среди всех, у русских тоже есть плохие люди, они очень мешают…»148 В немецких рассуждениях этот принципиально важный, хотя и чуть слышный мотив появился не сразу. Чтобы добиться хотя бы такого понимания, оккупационной власти приходилось последовательно демонстрировать жесткость и непримиримость по отношению к «своим», коль скоро они оказались преступниками, не останавливаясь даже перед крайними мерами, как и обещал Жуков.

В фондах СВАГ хранятся лишь разрозненные рассекреченные документы о реакции немцев на суровые наказания нарушителей закона. Например, в ноябре 1945 года в городе Каменец имело место чрезвычайное происшествие. Двое военнослужащих, сержант и солдат, сломали замок сарая и хотели увести двух овец. Хозяин попытался защитить свою собственность и был убит налетчиками. Местные жители, напуганные и возмущенные, заговорили о безнаказанности русских солдат. Через несколько дней убийцы были арестованы военной комендатурой. Они признались в содеянном. Дело было передано в трибунал. Настроение немцев улучшилось: «…русские тоже защищают ни в чем невиновных немцев – это очень правильно со стороны русских властей»149.

В декабре 1945 года начальник отдела пропаганды управления военных комендатур округа Берлин майор Л. Л. Колосс (во время войны он был старшим инструктором по работе среди войск и населения противника150 и умел различать нюансы немецких настроений) пришел к выводу: большинство немецких жителей знает, что советские военные власти резко осуждают «факты безобразного поведения отдельных военнослужащих», а органы СВА на местах «ведут суровую борьбу с нарушителями порядков оккупационного режима». Для военной администрации это было важное изменение. Оно приоткрывало сознание немецкого обывателя, если не для принятия советской оккупационной политики, то хотя бы для лояльного взаимодействия с оккупационной властью и избавления от страха перед русскими151. С одобрением было принято немецким населением и разрешение вооружить полицию. По мнению немцев, это доказывало, что «русские военные власти решили до конца устранить случаи преступлений со стороны отдельных людей в русской форме»152.

[112] ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 24. Л. 63.

[113] ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 27. Л. 271.

[114] «Сохрани мои письма…» // Сборник писем евреев периода Великой Отечественной войны / Сост. И. А. Альтман, Л. А. Терушкин. М.: Центр и Фонд «Холокост», 2007. https://netzulim.org/R/OrgR/Library/SohraniPisma/Sohrani_moi_pisma.docx (дата обращения 12.09.2020).

[115] Битва за Берлин (Красная Армия в поверженной Германии). М.: Терра, 1995. С. 246–247.

[116] Цит. по: Ржешевский О. А. Берлинская операция 1945. Дискуссия продолжается // Мир истории. 2002. № 4. https://library.by/portalus/modules/history/referat_readme.php?archive=&id=1096317329&start_from=&subaction=showfull&ucat=1 (дата обращения 12.09.2020).

[117] Директива № 11072 Ставки Верховного Главнокомандования командующим войсками и членам Военных советов 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов от 20 апреля 1945. Битва за Берлин (Красная Армия в поверженной Германии). Док. № 153.

[118] СВАГ и немецкие органы самоуправления. 1945–1949. М.: РОССПЭН, 2006. С. 98.

[119] Там же. С. 99. Более подробно об истории борьбы маршала Жукова за строгий оккупационный порядок см.: Козлов В. А., Козлова М. Е. «Бесчинства» как управленческий концепт. К пониманию военно-бюрократической культуры советского оккупационного режима в Германии (1945–1949 гг.) // Русский сборник. Исследования по истории России. М., 2013. Т. XIV. С. 414–472.

[120] СВАГ и немецкие органы самоуправления. 1945–1949. С. 99.

[121] ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 33.

[122] ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 49. Л. 28.

[123] СВАГ и немецкие органы самоуправления. 1945–1949. С. 99.

[124] ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 12. Л. 116–117.

[125] ГА РФ. Ф. Р-10134. Оп. 12. Д. 2. Л. 12.

[126] ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 128–129.

[127] ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 90. Л. 196; Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 68. Л. 8.

[128] Гельфанд В. Дневник 1941–1946 гг. М.: РОССПЭН, 2016. http://militera.lib.ru/db/gelfand_vn/05.html (дата обращения 12.09.2020).

[129] ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 57.

[130] ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 122.

[131] Там же. Л. 127–130.

[132] ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 77. Л. 12, 33, 43, 46, 62.

[133] ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 90. Л. 193, 209, 211.

[134] ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 84. Л. 97.

[135] ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 5. Л. 24–26.

[136] ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 60.

[137] ГА РФ. Ф. Р-7399. Оп. 1. Д. 3. Л. 161.

[138] ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 9. Д. 5. Л. 81.

[139] ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 128.

[140] ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 27. Л. 55.

[141] Там же. Л. 71.

[142] Приказ от 9 сентября 1945 г. Военного совета ГСОВГ № 00138. Текст приказа, как и аналогичного приказа № 0020 от 11 сентября 1945 г. по СВАГ, не сохранился. Оба документа были изъяты и уничтожены сразу после отмены. Однако их содержание передают изданные во исполнение этих приказов директивно-распорядительные материалы УСВА федеральных земель и провинций. См.: Козлов В. А., Козлова М. Е. «Бесчинства» как управленческий концепт. К пониманию военно-бюрократической культуры советского оккупационного режима в Германии. С. 453–455.

[143] ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 26. Л. 60–61.

[144] Деятельность советских военных комендатур по ликвидации последствий войны и организации мирной жизни в Советской зоне оккупации Германии. 1945–1949: Сб. документов. М.: РОССПЭН, 2005. С. 457–458.

[145] ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 62. Л. 54.

[146] Там же. Д. 63. Л. 8 об.

[147] ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 56. Л. 16.

[148] ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 198. Л. 208.

[149] ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 58. Л. 196.

[150] Колосс Леонид Лукич // Подвиг народа. 1941–1945. http://www.podvignaroda.ru/?#id=16114700&tab=navDetailDocument (дата обращения 10.11.2020).

[151] ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 181. Л. 80.

[152] ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 181. Л. 80.