— Дон Иньиго не вернулся?
Хасинто покачал головой.
— Что ж, я этого ожидал, — вздохнул Гонсало.
— Почему? Вы говорили, что он вернется раньше вас.
— Я так думал. Но когда был у ибн Мансура, туда же явился явился дон Иньиго. А потом дальше поехал.
— Куда?
— Он не сказал.
Гонсало отвернулся и двинулся к конюшне. Наверняка тоже волновался, но не спешил делиться с Хасинто мыслями и догадками.
Оставалось мучиться неизвестностью и ждать, ждать…
Поздним вечером к Хасинто подошел ибн Якуб и сказал, что можно снять повязку. Наконец-то!
— Идемте за мной, юный идальго, — произнес мавр, увлекая его в сторону от замка.
Удивительно: Хасинто вроде исходил подворье вдоль и поперек, но сарацин привел в место вовсе незнакомое. Вокруг возвышались голые, лишенные хвои сосны. Будто скелеты! День вмиг погас, а между стволов пробился алый закатный свет, превратив скелеты в свечи.
— Дайте руку, — шепнул ибн Якуб.
Хасинто только что заметил, что лекарь одет по-сарацински: даже платок на голове накручен.
Вот мавр достает нож, цепляет повязку, а в следующее мгновение она просто исчезает. Странно. Хасинто опускает взгляд на руку: она расплывается перед глазами. Так сильно, что даже пальцы не пересчитать. Он щурится, всматривается и наконец видит… Видит, как на фоне сине-черной кожи копошатся белые черви.
Он кричит и пытается их стряхнуть. Непослушные пальцы трясутся, двигаются медленно, медленно до невозможности. Но черви не падают, а перебираются на левую руку, покрывают ее до локтя.
— Черви! Это черви! — восклицает Хасинто.
— Конечно, черви, — шипит ибн Якуб и хихикает. — В могиле всегда черви.
Из груди вырывается вопль. Черви переползают на лицо, лезут в глаза, забиваются в ноздри, начинают пожирать плоть. А он даже пошевелиться не может. Нет спасения!
Хасинто сел на ложе, хватая ртом воздух. По лбу струился липкий холодный пот.
Хвала пресвятой деве Марии — всего лишь сон! Страшный, жуткий, яркий, но — сон.
Наконец удалось отогнать страх и прийти в себя. Дыхание выровнялось. Сейчас бы лечь на другой бок и снова попытаться заснуть, но мысль — вдруг там, под повязкой, и впрямь что-то не то? — не давала покоя.
Хасинто нащупал лежащий неподалеку пояс, вытащил из ножен кинжал, вложил в правую руку, а левой взял щипцы и подхватил один из непогасших углей — хорошо, что такие еще остались. Стараясь не споткнуться, подошел к столу и зажег лампу. Сейчас! Сейчас он все узнает.
С замиранием сердца он принялся разрезать повязку.
Еще чуть-чуть.
Почти.
Да!
Желтоватая лента повисла на локте. Теперь поднять рукав, посмотреть. Убедиться, что все хорошо, и сон — только сон.
— Что ты, дурень, делаешь?
Сердце стукнулось о ребра и заколотилось, готовое выскочить из груди. От испуга Хасинто подпрыгнул, охнул и, обернувшись, выронил кинжал. Тот почти беззвучно упал на солому.