Среди скандинавских баллад есть баллады о Сигурде и других эпических героях, это как будто дает право считать, что эпос, распадающийся в эпоху ослабления и вырождения патриархально-родового сознания, в сочетании с танцевальной лирикой и стал основой нового балладного жанра. Но генезис английской баллады сложнее, ничего общего с песней о Беовульфе (за исключением элементов аллитераций) сохранившиеся баллады не имеют, между ними и этой эпической поэмой слишком большой исторический разрыв. Предположить, что между поэмой о Беовульфе и балладами была некая промежуточная форма — не дошедшие до нас англосаксонские эпические песни — конечно, можно, но доказать — нельзя. Лишь некоторые приемы, использованные в балладе,— постоянные эпитеты, повторения, обусловленные повторением одной и той же ситуации, связывают балладный стиль с эпическим. Но и они в балладе претерпевают заметную эволюцию. Наряду с постоянными или «окаменевшими» эпитетами, выражающими эпическую идеализацию вне зависимости от ситуации (так, отец, мать, сестра всегда хорошие, даже если они не оказываются таковыми по ходу действия), появляются парные эпитеты («веселый зеленый лес», «прекрасная алая роза»), свидетельствующие об усилении личного начала в творчестве. Меняется и внутренний смысл эпитета; так, пурпурный цвет — символ драгоценного и дорогого —в балладе «Трагедия Дугласов» означает кровь:
В подобных случаях эпитет перестает быть существенным признаком, приемом идеализации, он помогает создать лирическое впечатление. В отдельных балладах проявляется и сознательный выбор эпитета: в балладе «Лорд Томас и прекрасная Аннет» герой целует мертвую возлюбленную в бледные холодные губы, между тем как обычное определение женских губ «рубиновые» или «вишневые».
Кроме эпических повторений-формул, указывающих на определенную ситуацию, появляются повторения другого свойства. Повторения одних и тех же слов связывают отдельные стихи и строфы и усиливают их звучание. Эта усилительная функция отчетливо выступает при повторении глаголов, оно придает балладе динамичность, эмоциональность и фиксирует внимание слушателя на определенных моментах: «Проси, проси, родная дочь» («Верный сокол»); «Он стал расти, расти, расти и мачты перерос» («Демон-любовник»); «Вернись, о милая, вернись/» («Анни из Лох-Роян»).
Особый вид повторения с постепенным нарастанием становится основой структуры некоторых баллад, это очень заметно в балладах, где диалог — параллельные вопросы и ответы — совсем вытеснил повествование («Лорд Рональд»). Этот вид повторения далеко отошел от повторения типа «общих мест», он еще раз подчеркивает жанровую особенность баллады, в которой эпическое повествование приобрело резко выраженную лирическую окраску.
Принципиально отлична и от эпической песни, и от рыцарского романа композиция баллады. Балладе неизвестны длинные вступления, она сразу вводит в курс событий. Действие задерживается только на важных моментах, поэтому логическая связь между событиями часто отсутствует, ее заменяет связь эмоциональная, присущая скорее лирическим произведениям. Характерный образец такого повествования представляет баллада «Прекрасная Анни из Лох-Роян».
Свойственная балладам устойчивость формальных стилистических признаков ощущается в семантике их образности, особенно в параллелизмах и символах. Параллелизмы, прямое сопоставление человека и природы — отличительная черта народной поэзии вообще — разбросаны во многих балладах, чаще всего это образ кустов и деревьев, соединяющихся на могиле влюбленных. Образ этот, широко распространенный в народной поэзии, восходит к отдаленным языческим верованиям.
Определенной формой параллелизма являются и некоторые рефрены и запевы. Это относится, в частности, к «цветочным» рефренам: расцветающий ландыш, благоухающая роза, зеленеющий лее — символы любви. Такую же роль играют и соответствующие запевы. Прямого параллелизма в них нет, но есть символ, настраивающий слушателя на определенный лад. Балладные символы, как правило, очень конкретны, некоторые заимствованы из бытовой сферы: например, «узко постеленная постель» означает, что женщина покинута, ушедшее тесто символизирует ушедшую молодость, продырявленный бочонок — утраченную девственность и т. д. Такого рода символов ни в эпосе, ни в рыцарском романе нет.
Особенности балладной поэтики не одинаково проявляются в отдельных балладах. В разных балладах преобладают различные элементы: одни баллады приближаются к небольшим эпическим поэмам (главным образом баллады исторические), другие перерастают в лирические песни (любовные баллады), третьи тяготеют к драматической форме. Но даже исторические баллады вряд ли непосредственно выросли из каких-то неизвестных эпических песен. В связи с этим следовало бы заметить, что не все стадии общественного развития обязательно получают адекватное выражение в поэтическом творчестве. История поэзии сложнее начертанной схемы. Англо-шотландская баллада отражает определенный момент народного сознания, когда эпическая песня в ее классическом виде уже не могла возникнуть, так как в недрах общинного уклада развивалось личное, индивидуальное начало, которое, однако, не было еще таким сильным, чтобы порвать с традицией.
Рассмотрение тематики и поэтической формы баллады позволило в известной мере ответить на некоторые из поставленных нами вопросов: о времени возникновения жанра, о его связи с танцем, о его соотношении с другими поэтическими жанрами. Однако один вопрос остался еще не выясненным: чем объяснить почти одновременное появление и расцвет балладного жанра в некоторых европейских странах и его отсутствие или слабое развитие в других. Для исчерпывающего ответа необходимо параллельное исследование истории общественных отношений, развития образа мышления и формирования языка и поэзии этих стран. Предварительно можно только сказать, что баллада родилась у народов кельтско-германского происхождения, в среде относительно свободного крестьянства, сохраняющего, несмотря на христианство, языческие верования и вместе с тем обладающего некоторыми основными чертами мышления, свойственными всей средневековой Европе.
Постепенно развиваясь, англо-шотландская баллада, естественно, изменялась. Процесс этот заметно ускорился в городе, где ему способствовало книгопечатание: в XVI в. появились баллады, напечатанные на отдельных листках с иллюстрациями, так называемые «broadsides», соответствующие русскому лубку. Текст «лубочных» баллад (в них была указана и мелодия) был очень разнообразным; среди них были и записанные старые баллады, и новые — типа стихотворных фельетонов, в которых излагались «жалостные» или кровавые истории. Сочинители, анонимные полупоэты-полужурналисты, имели свою публику — ремесленников, служанок, мелких торговцев, раскупавших эти дешевые листки. Исполнители же, уличные певцы, распространяли их по всей Англии. Постепенно содержание баллад все больше менялось, героями их становились не только мелкие браконьеры, но и воры, грабители, дезертиры. Особое место занимали баллады о моряках и солдатах[8]. Конечно, в эстетическом отношении «лубочные» баллады гораздо ниже, чем устные «традиционные» баллады, но игнорировать их нельзя, так как они отражают сдвиги в общественной психологии.
Эволюция баллады заметна не только в ее тематике, менялась и ее форма. Любовные баллады постепенно превращались в лирические песни, сюжет исчезал, песня исполнялась от первого лица, и от общинного «эпического» мироощущения не оставалось и следа. И все же форма, которая придавала балладе се законченный вид, сохранялась дольше, чем тематика, и баллада продолжала жить вплоть до XX в.
Наряду с балладами народными и полународными стали возникать баллады, принадлежавшие перу известных поэтов, перенесших фольклорный жанр в литературу.
Связь народной баллады с литературой можно заметить уже в драматургии Шекспира[9], где отдельные баллады являются источником сюжета, оказывают влияние на развитие действия, придают пьесе определенное звучание и, наконец, становятся «структурным элементом образа». Но как поэтический жанр баллада утвердилась в английской литературе лишь во второй половине XVIII в., когда, как указывает В. М. Жирмунский, она оказалась созвучной новым литературным направлениям. С этого времени поэты различного дарования постепенно начали преображать ее традиционные черты.
Среди первых поэтов, в чьем творчестве появляются баллады, был Роберт Бернс. Его крестьянское происхождение, идейная близость к сентиментализму определили его интерес к шотландской народной поэзии. Но собирая и записывая знакомые ему с детства песни, он, естественно, отбирал то, что больше соответствовало его собственным поэтическим наклонностям, общему направлению его таланта. Бернса больше притягивала сегодняшняя живая жизнь, чем далекое прошлое, и в народной поэзии его больше привлекали лирические любовные песни, чем баллады. Этим объясняются изменения, внесенные им в балладу «Прекрасная Анни из Лох-Роян», которую он назвал именем героя «Лорд Грегори». Бернс сжал повествовательную часть баллады до одного катрена и оставил только драматический монолог героини — кульминацию действия. Исчез фон и все персонажи, в том числе и сам Грегори. Баллада фактически перерастает в драматическую любовную песню — жалобу покинутой девушки. Переходной формой от любовной баллады к песне является и баллада «Наша юная леди .», ее народный вариант, как указывает Ллойд[10], тоже тяготеет к песне. Светлая тональность баллады вполне в духе жизнеутверждающей бернсовской поэзии.
Знаменитая баллада «Джон Ячменное зерно» тоже основана на одноименной народной балладе. Бернс очень близко придерживается содержания старой баллады и сохраняет ее форму: синтаксический рисунок, повторение, поэтическую символику. Но концовка баллады Бернса иная, и образ Джона Ячменное зерно изменен. В народной балладе отношение к нему двойственное: Джон Ячменное зерно веселит сердца, но и разоряет людей, лишает их разума. У Бернса Джон Ячменное зерно — истинный герой, это символ Шотландии и ее народа. Он бессмертен, сколько бы испытаний ни выпало на его долю. Баллада приобретает общественное звучание и, несмотря на свой вневременной сюжет, соответствует настроению демократических кругов накануне Французской революции.
К этому же времени относится и баллада Уильяма Блейка о «Короле Гвине», включенная в первый сборник поэта «Поэтические наброски» (1783). В балладе брошен вызов общественной несправедливости и тирании [11]. Воспоминание о далеком средневековье в балладе романтика Блейка — это не любование живописным колоритом, не тоска по героическому прошлому, а грозное предостережение современным тиранам. Впервые в балладе Блейка — бунт становится предметом поэтизации. Обратившись к балладе, Блейк выражает возмущение разоренного английского крестьянина в той поэтической форме, которая была наиболее близка этому крестьянину. Но, сохраняя балладную строфику и стилистические приемы, Блейк незаметно усложняет балладу, вводя в нее космические образы, не свойственные народной поэзии. Так устойчивый жанр приобретает новые черты.
Дальнейшую эволюцию баллада претерпевает в творчестве романтиков XIX в.: Вордсворта, Саути, Кольриджа, Китса, Вальтера Скотта [12]. В балладах каждого из них просвечивает его собственная поэтическая индивидуальность. Если Вордсворт в стремлении найти поэзию в будничной жизни сельской Англии придавал балладе нарочитую прозаичность, строя ее сюжет на незамысловатых эпизодах деревенской хроники («Юродивый мальчик»), то Саути свои мистические настроения выразил в фантастических балладах на средневековые сюжеты («Доника», «Баллада о св. Антидии, Папе и дьяволе» и др.), а Вальтер Скотт, собиравший и публиковавший народные шотландские баллады [13], старался вдохнуть в свои баллады дух исторического прошлого и дать почувствовать его аромат. В этом смысле его баллады стали подготовкой к историческим романам.
К балладам обратились и романтики следующих поколений: Теннисон, Россетти, Суинберн, Стивенсон, но от народной традиции они отошли очень далеко. Даже знаменитая баллада Стивенсона «Вересковый мед», навеянная шотландской легендой, сохраняет от народной баллады только формальные особенности; ее драматический конфликт и действующие лица чужды старой балладе. Поэтизация героической и жестокой стойкости людей из побежденного «варварского» племени, защитивших ценою жизни свою национальную гордость, не свойственна позднесредневековому сознанию. Она могла возникнуть только в XIX в., когда нравственный героизм «диких» народов, далеких от христианства и античной цивилизации, стал вызывать сочувствие и уважение у поэтов, воспевших человечество во всем его бесконечном разнообразии.
В XX в. вместе с закатом романтизма баллада из лирики английских поэтов постепенно уходит, но балладный жанр сохраняется в полународной поэзии, а исполнение старых народных баллад до сих пор привлекает слушателей.
В России переводы английских и шотландских баллад стали появляться уже в XIX в. Отрывок из шотландской баллады об обманутом муже прозвучал в «Сценах из рыцарских времен» Пушкина — «Воротился ночью мельник...». Мрачная сила баллады «Эдвард» воплотилась в переводе А. К. Толстого, выдающегося среди всех переводов балладной поэзии, появившихся на русском языке в прошлом веке.
В XX в., когда интерес к народной поэзии резко возрос, англо-шотландские баллады привлекли к себе самое пристальное внимание. В советское время были переведены многие баллады робингудовского цикла; среди его переводчиков надо назвать поэта Вс. Рождественского, который одним из первых обратился к этому циклу и приблизил к русским читателям обаятельный образ народного героя Англии, знакомый им по роману Вальтера Скотта «Айвенго».
Но особое место заняли англо-шотландские баллады в творчестве С. Я. Маршака; для современных читатетелей, не знающих английского языка, они прежде всего связаны с его именем. Начиная с 1913—1914 гг. он вновь и вновь возвращался к ним, переделывал старые переводы, создавал новые. Сохраняя структуру баллад, сжатость и драматизм их повествования, подчеркивая их четкий ритм, переводчик одновременно использовал выразительность русского языка, так что переводы его воспринимаются как произведения подлинные.
Первую публикацию баллад С. Я. Маршак осуществил в содружестве с В. М. Жирмунским, которого также с молодых лет привлекала их поэзия. Статья В. М. Жирмунского, напечатанная в этом издании, написана в 1916 г. Это одна из первых научных статей, посвященных этому жанру, и она до сих пор поражает не только интересной постановкой теоретических вопросов, но и своей свежестью, изяществом и «колоритом». Она вводит читателя в далекий поэтический мир, сохраняющий и поныне свою притягательную силу.
Издание избранных баллад как литературного памятника, предполагающее более строгую систематизацию поэтических текстов, комментарии к ним и статью, проливающую свет на их жанр, В. М. Жирмунский задумал сразу после смерти С. Я. Маршака. Цель этого издания — не только познакомить новых читателей с творениями безвестных сочинителей далекого прошлого, но и расширить представление об интереснейшем и еще не вполне изученном жанре народной поэзии. К глубокому сожалению, ни С. Я. Маршак, ни В. М. Жирмунский не дожили до опубликования сборника. Но творчество бессмертно, и мы надеемся, что читатели разных поколений будут испытывать чувство благодарности к ученому и переводчику, стремившимся воссоздать на русском языке вечно живую поэзию английских и шотландских баллад.
Список сокращений
Ch. — «The English and Scottish Popular Ballads» edited by F. J. Child, vol. I—V. New York. The Folklore Press in Association with Pageant Book Company, 957.
OB В — «The Oxford Book of Ballads» edited by Arthur Quiller-Couch. Oxford, Clarendon Press, [s. a.].
C3 — „Северные записки“, Петроград, 1916, №10.
AB 1941 — С. Маршак. Английские баллады и песни. М., «Советский писатель», 1941.
А В 1944 — С. Маршак. Английские баллады и песни. Редактор Т. Габбе. М., ГИХЛ, 1944.
[8] О балладах этого типа см.: L. Lloyd. Op. cit., p. 225—275.
[9] О связи народной баллады с драматургией Шекспира см: М. М. Морозов. Указ. соч.; Е. И. Степанова. Английская народная песня и баллада как источники шекспировского творчества.— «Филологические науки», 1968, № 3; Е. И. Степанова. О драматургической функции английской народной песни и баллады в творчестве Шекспира.— «Вестник МГУ», сер. «Филология», 1971, № 2.
[10] L. Lloyd. Op. cit., p. 181.
[11] См. А. А. Елистратова. Наследие английского романтизма и современность. М., Изд-во АН СССР, 1960, стр. 76—77.
[12] См. Р. М. Самарин. Озерная школа — «История английской литературы», т. II, вып. 1. М., Изд-во АН СССР, 1953; Б. Г. Реизов. Творчество Вальтера Скотта. М.—JI., «Художественная литература», 1965.
[13] W. Scott. Minstrelsy of the Scottish Border, v. I—II. Kelso, 1802; v. III. Edinburgh, 1803.