— Вот видите, каково мое положение. У вас есть опыт в таких вещах. Я не сомневаюсь, что вы получали массу предложений. Ну а я в этом деле невежда и чувствую себя как рыба, выброшенная из воды. А потом, ведь это не предложение. Это — любопытное стечение обстоятельств, вот и все, а я приперт к стенке. Я не лишен здравого смысла и знаю, что мужчине не подобает рассуждать с девушкой о браке, заманивая ее на знакомство обещанием жениться. Вот тут-то я и попался. Во-первых, я не могу познакомиться с вами в конторе. Во-вторых, вы сказали, что не хотите встречаться со мной за пределами конторы и этим дать мне возможность с вами познакомиться. В-третьих, вы выставляете довод, что о вас будут болтать, так как вы у меня работаете. В-четвертых, я во что бы то ни стало хочу с вами познакомиться и заставить вас понять меня, а мысли у меня честные. В-пятых, вы стоите там, по одну сторону ворот, и собираетесь уехать, а я здесь, по другую, и я в большом затруднении, я вынужден что-то сказать, чтобы вы еще раз обсудили этот вопрос. В-шестых, я это сказал. А теперь я окончательно настаиваю, чтобы вы еще подумали.
Ей приятно было смотреть на его серьезное, взволнованное лицо, вслушиваться в эти простые, безыскусные слова, еще сильнее подчеркивающие его страстную настойчивость и так резко его отличающие от среднего уровня мужчин, каких она знала. Потом она перестала слушать и отдалась течению своих мыслей. Любовь сильного мужчины всегда имеет притягательную силу в глазах нормальной женщины, — никогда еще Диди не ощущала этого так остро, как теперь, когда она смотрела сквозь решетку ворот на Пламенного.
Ей и в голову не приходило выйти за него замуж — против этого она могла бы привести сотню доводов, — но почему бы все-таки не встречаться с ним? Конечно, она не чувствовала к нему неприязни. Напротив, он ей нравился, нравился с того дня, когда она впервые его увидела и вгляделась в его худощавое лицо индейца и вспыхивающие индейские глаза. Он казался ей настоящим мужчиной, и не только потому, что он обладал великолепной мускулатурой. Помимо этого, ореол романтизма окружал его, смелого и грубого авантюриста Севера, этого человека, совершившего немало подвигов и владевшего многими миллионами, человека, явившегося из арктических стран, чтобы сражаться и побеждать людей Юга.
Жестокий, как индеец, игрок и хищник, человек без всякой морали, чья жажда мщения никогда не утолялась и кто топтал всех, восстававших против него… о да, она знала все бранные клички, какими его награждали. Однако она его не боялась. С его именем было связано не только это. Прозвище Пламенный напоминало ей и о другом — о том, что писалось во всех газетах, журналах и книгах о Клондайке. В конце концов, это имя могло тронуть воображение любой женщины, как затронуло ее, когда она, отделенная воротами, прислушивалась к его серьезным, страстным словам. Ведь Диди была женщиной, с женским тщеславием, и это тщеславие было польщено тем, что такой человек обратился к ней.
И еще многое иное скользило в ее мозгу — ощущение усталости и одиночества, темные тени смутных чувств и еще более смутных побуждений, глухие, неясные шепоты и отзвуки, шелест забытых поколений, кристаллизовавшийся и возвращенный к бытию, сущность жизни и мощность духа, который, скрываясь под тысячами обликов и масок, вечно пробивается наружу. Искушение было сильное — кататься с этим человеком среди холмов. Она думала только о прогулках, ибо твердо была убеждена, что жизнь этого человека никогда не сможет стать и ее жизнью. С другой стороны, обычные женские страхи и робость ее не останавливали. Она никогда не сомневалась в том, что всегда и при всех обстоятельствах сумеет о себе позаботиться. Тогда — почему бы не согласиться? В конце концов, это было таким пустяком.
Она вела, в лучшем случае, самую обыкновенную, скучную жизнь. Она ела, спала и работала, и этим все исчерпывалось. Как в панораме, прошла перед ней ее жизнь анахорета: шесть дней недели она проводила в конторе, переправляясь на пароходе туда и обратно; она урывала вечерние часы для пения под аккомпанемент рояля, для мелкой стирки, для шитья и починки, для подсчета скромных расходов. Два вечера в неделю она позволяла себе развлекаться, остальные свободные часы и субботние вечера проводила с братом в больнице; только на седьмой день, в воскресенье — ее единственный день — она каталась по холмам. Но это были такие одинокие прогулки. Никто из ее знакомых не катался верхом. Несколько студенток поддались ее уговорам, но, проведя одно-два воскресенья верхом — на наемных лошадях, потеряли всякий интерес. Одна из них, Мэделин, купила себе лошадь и несколько месяцев с энтузиазмом предавалась верховой езде, но затем вышла замуж и уехала в Южную Калифорнию. И в конце концов эти вечные одинокие прогулки начинали надоедать.
Он был таким мальчишкой, этот великан-миллионер, которого боялась добрая половина богачей Сан-Франциско. Такой мальчишка! Она и не подозревала об этой стороне его характера.
— Как люди женятся? — говорил он. — Ну, во-первых, они встречаются; во-вторых, нравятся друг другу по виду; в-третьих, знакомятся; в-четвертых — либо женятся, либо нет, смотря по тому, понравились ли они друг другу после знакомства. Но какая же у нас возможность узнать, достаточно ли мы нравимся друг другу, если мы сами не создадим этой возможности? Черт бы меня побрал, если я знаю. Я бы заглянул к вам, пришел бы к вам в гости, но я знаю, вы, кажется, нанимаете комнату или живете в пансионе, так что это не подойдет.
Тут настроение у Диди изменилось, и положение показалось ей до смешного нелепым. Ей захотелось рассмеяться — не гневно, не истерически, а просто весело. Это было так забавно. Она сама — стенографистка, он — известный миллионер, а между ними — ворота, через решетку которых он излагает свою теорию о том, как люди знакомятся и женятся. Но положение казалось ей не только смешным, но и невозможным. Необходимо отказаться от этой программы тайных встреч среди холмов. А если он после этого попробует ухаживать за ней в конторе, она вынуждена будет бросить хорошую службу, тем дело кончится. Об этом не особенно приятно было думать, но она знала, что мужчины, особенно в городах, не слишком приятны. Она много лет зарабатывала себе на жизнь, и ей пришлось распрощаться с очень многими иллюзиями.
— Мы не будем хитрить и прятаться, — объяснял Пламенный. — Мы будем ездить смело и открыто, а если кто-нибудь нас увидит, ну что ж! пускай! Если начнут болтать… но пока наша совесть спокойна, нам нечего тревожиться. Скажите слово, и Боб понесет сегодня на своей спине счастливейшего человека.
Она покачала головой, остановила кобылу, рвущуюся домой, и посмотрела на удлиняющиеся тени.
— Во всяком случае, сейчас уже слишком поздно, — заторопился Пламенный, — а мы так ни на чем и не порешили. Хоть бы одно воскресенье, чтобы договориться до конца! Право, я не много прошу.
— У нас был целый день, — сказала она.
— Но мы затеяли этот разговор слишком поздно. Следующий раз мы начнем пораньше. Для меня этот вопрос очень важен, уверяю вас. Скажите — согласны в следующее воскресенье?
— Бывает ли мужчина чистосердечен? — спросила она. — Вы отлично знаете, что под «следующим воскресеньем» вы подразумеваете много воскресений.
— Ну так пусть будет много! — смело воскликнул он, а она подумала, что никогда еще он не выглядел таким красивым. — Скажите одно слово! Одно только слово! В следующее воскресенье у каменоломни.
Она взяла в руку повод, собираясь тронуться.
— Доброй ночи, — сказала она, — и…
— Да, — шепнул он, в голосе его звучала чуть заметная повелительная нотка.
— Да, — повторила она очень тихо, но отчетливо.
Она сразу пустила лошадь в галоп и помчалась по дороге, ни разу не оглянувшись, вся погруженная в анализ своих ощущений. Она решила ответить нет и до последней секунды придерживалась этого решения… и все же губы ее сказали да. Во всяком случае, ей казалось, что ответили только губы. Она не хотела соглашаться. Но в таком случае зачем же она согласилась? Ее удивление и замешательство, вызванное этим непредвиденным поступком, уступили место испугу, когда она задумалась о неизбежных последствиях. Она знала, что с Пламенным шутить нельзя; несмотря на свою прямоту и мальчишество, он был по существу своему властен, и теперь она обрекла себя на неизбежную в будущем борьбу и неприятности. И снова она спросила себя, зачем она сказала да в тот самый момент, когда твердо решила ответить нет?
Глава XV
Жизнь в конторе шла своим чередом; казалось, ничто не изменилось. Никогда ни словом, ни взглядом они не показывали, что положение несколько отличается от прежнего. Каждое воскресенье они уславливались относительно следующей поездки, но никогда не упоминали об этом в конторе. Пламенный был рыцарски щепетилен. Он ни в коем случае не хотел, чтобы она отказалась от службы. Видеть ее за работой было для него источником радости. Но он никогда не злоупотреблял своим положением, не затягивал диктовок и не давал ей экстренной работы, чтобы удержать ее подольше в конторе. От такого проявления эгоизма его удерживала любовь к честной игре. Он не пытался использовать случайные преимущества своего положения. Где-то в глубине его сознания была уверенность, что любовь — не только простое обладание. Ему хотелось, чтобы его полюбили ради него самого, и он стремился поставить обе стороны в одинаковое положение.
С другой стороны, будь он самым искусным дипломатом, он бы не смог придумать более мудрой политики. Любя, как птичка, свою свободу, она никоим образом не могла примириться с моральным насилием, а потому особенно ценила его деликатное отношение. Она делала это вполне сознательно, но значительно серьезнее были результаты этого отношения — глубокие и вместе с тем, как паутина, неощутимые. Влияние его личности, которое она лишь изредка замечала, медленно ее обволакивало. Нить за нитью сплетались эти тайные, невидимые узлы. Быть может, именно они — эти узлы — и объяснили бы ее да, когда она думала сказать нет. Подобным же образом, в будущем, в более острый и решительный момент, не могла ли она снова, вопреки всем доводам здравого смысла, неожиданно для самой себя дать согласие?
Результаты возрастающей близости с Диди сказались на Пламенном: он стал пить меньше. Его влечение к алкоголю ослабело, и он уже, наконец, и сам стал это замечать. Отчасти она — Диди — дала ему то, что он искал в алкоголе. Мысль о ней действовала как коктейль. Во всяком случае, она до некоторой степени заменяла коктейль. От напряжения ненормальной городской жизни и азартных операций он прибегал к коктейлю. Он должен был громоздить стену, отделяющую его от напряженной жизни конторы, он должен был временами отдыхать, и Диди отчасти давала ему этот отдых. Она сама, смех ее, интонации голоса, удивительные золотые искры в глазах, сияние ее волос, ее фигура, платье, посадка на лошади, малейшие движения — все детали, какие он снова и снова мысленно перебирал, — отвлекали его от множества бокалов с коктейлем и бесконечной шотландской с содой.
Несмотря на принятое им твердое решение, встречи их по-прежнему были окружены тайной. Они путешествовали украдкой и вместе на людях не появлялись. Она встречала его на дороге, ведущей из Беркли; они избегали людных мест и, перевалив за вторую гряду холмов, предпочитали держаться проселочных дорог. Здесь им попадались идущие в церковь крестьяне, которые вряд ли даже могли узнать Пламенного по его портретам в газетах.
Диди оказалась прекрасной наездницей — не только своим умением ездить верхом, но и выносливостью. Бывали дни, когда они делали шестьдесят, семьдесят и даже восемьдесят миль, и Диди никогда не жаловалась на слишком долгую прогулку и даже самыми трудными переходами не утомляла своей гнедой кобылы.
— Настоящий молодец! — с энтузиазмом повторял про себя Пламенный.
За эти долгие прогулки они многое узнали друг о друге. Они говорили главным образом о себе: Диди получила немало сведений о жизни полярных стран и добыче золота, а перед ним все яснее вырисовывался ее образ. Она рассказывала о своем детстве на ранчо, болтала о людях, собаках и лошадях, он отчетливо представлял себе процесс формирования ее личности. Он мог проследить ее жизнь шаг за шагом, разорение и смерть ее отца, когда она вынуждена была оставить университет и поступить в контору. Она говорила и о своем брате, рассказывала, как долго она надеялась на его выздоровление и что теперь этой надежды почти уже нет. Пламенный решил, что понять ее значительно легче, чем он думал, но все же всегда в ней ощущал неразрешимую тайну женщины и ее пола. Здесь, как он смиренно признавался самому себе, было безбрежное неведомое море, о котором он ничего не знал, и тем не менее должен был как-то плыть.
Его вечный страх перед женщинами проистекал из непонимания и одновременно мешал хоть сколько-нибудь их понять. Диди верхом, Диди, собирающая маки на склоне холма, Диди, быстро пишущая под диктовку, — все это было ему понятно. Но он не знал той Диди, которая быстро переходила от одного настроения к другому, — Диди, решительно отказывавшейся кататься с ним и затем вдруг согласившейся, — Диди с золотыми искрами в глазах, то разгорающимися, то потухающими, нашептывающими намеки, в которых он не мог разобраться. В этом он видел мерцающие глубины пола, признавал их притягательную силу и решал, что они совершенно недоступны его пониманию.