Он приехал в Штаты не для женщин, а вести игру с мужчинами. Но мужчин он еще не изучил. Они производили впечатление мягких, физически мягких; однако он угадывал, что на деле они жестки, только эта жесткость была скрыта под внешней оболочкой мягкости. И ему казалось, что в них было что-то кошачье. Он встречал их в клубах и недоумевал, поскольку реальны добрые товарищеские отношения, скоро ли они выпустят когти, бросятся и растерзают добычу. «Интересно было бы знать, — повторял он про себя, — что сделают они все, если игра пойдет всерьез?» Он относился к ним с непонятной подозрительностью. «Они наверняка хитрецы», — решил он и по обрывкам сплетен, то и дело выслушиваемых, чувствовал, что его подозрения весьма основательны. С другой стороны, они излучали атмосферу мужественности, а ей всегда сопутствует дух честной игры. Они могли драться и пускать в ход когти во время сражения — это было вполне естественно; но почему-то ему казалось, что при этом они не отступят от правил игры. Таково было создавшееся у него впечатление — обобщение, сдерживаемое сознанием, что среди них, несомненно, имеется известный процент негодяев.
Несколько месяцев в Сан Франциско он изучал игру и ее правила и готовился сам взять в руки карты. Частным образом он даже взял несколько уроков английского языка, и ему удалось устранить самые худшие свои ошибки, хотя в момент возбуждения у него все еще срывались с языка «лишку», «наверняка» и тому подобные простонародные словечки. Он научился есть и одеваться и вообще вести себя, как подобает культурному человеку; но, несмотря на это, он остался самим собой: не слишком рассудительным, не слишком почтительным и никогда не колебался пойти наперекор условностям, если они попадались на его пути и в достаточной мере его подзадоривали. Резко отличаясь от более слабых людей, приехавших из далеких стран, он не мог почитать своеобразных оловянных богов, которым по-разному поклонялись культурные племена людей. «Тотемы» он видывал и раньше и знал им цену.
Наконец ему наскучило играть роль зрителя, и он отправился в Неваду, где в то время поднялся шум вокруг новой золотой россыпи, — «немножко их расшевелить», как он выразился. Биржу в Тонопе он шевелил всего десять дней, и за это время его бешеная игра разорила немало привычных игроков. Под конец, зажав в кулак Флориделя, он его выпустил, причем от этой операции ему очистилось полмиллиона барыша. Затем, облизнувшись, он отправился в Сан-Франциско, в отель «Сент-Фрэнсис». Кусочек показался ему вкусным, а желание участвовать в игре обострилось.
И снова газеты подняли шум вокруг его имени. Снова «Пламенный» крупными буквами красовалось в заголовках. Его окружили толпы репортеров. Были извлечены старые кипы журналов и газет, и историко-романтическая фигура Элема Харниша, Героя Снегов, Короля Клондайка и Отца Ветеранов, снова расселась на столе в миллионах домов рядом с поджаренным хлебом и завтраком. Раньше чем истек назначенный им срок, он был насильно втянут в игру. Финансисты и всякого рода дельцы — все эти отбросы, плавающие по морю спекуляции, — выползли на берега его одиннадцати миллионов. В целях самозащиты он вынужден был открыть конторы. Он их заставил насторожиться, и теперь — хочешь не хочешь — они сдавали ему карты и требовали, чтобы он вел игру. Ну что ж, играть он будет! Он им покажет, где раки зимуют, несмотря на гордые пророчества о том, как быстро его обкорнают, — пророчества, связанные с описанием его буколических способов игры и его внешности дикаря.
Сначала он вмешивался только в мелкие дела — «выжидал», как объяснил он это Хольдсуорти, приятелю, обретенному им в клубе Альта-Пасифик. Хольдсуорти выставил его кандидатуру, и Пламенный стал членом клуба. Хорошо, что вначале он играл осторожно: он был поражен множеством акул — «земных акул», как он их называл, — обвивших его кольцом. Он легко раскусывал их тайные планы, не переставая удивляться, как может находить себе добычу такое огромное число этих типов. Их нечистоплотность и мошенничество были столь очевидны, что он недоумевал, каким образом удается им подцепить кого-нибудь на свою удочку.
А затем он обнаружил, что акулы бывают разные. Хольдсуорти относился к нему скорее как к брату, чем товарищу по клубу, следил за ним, давал советы, представил его магнатам местного финансового мира. Семья Хольдсуорти жила в очаровательном бунгало около Мэнло-Парк, и сюда Пламенный приезжал в конце недели и встречал такое радушие и семейный уют, о каком никогда и не мечтал. Хольдсуорти восторженно любил цветы и был помешан на разведении премированных кур. Эта мания, поглощавшая его целиком, являлась для Пламенного поводом для постоянных шуток. К таким слабостям он относился со снисходительным добродушием; они, по его мнению, свидетельствовали о здоровой натуре человека и побуждали его сблизиться с Хольдсуорти. Преуспевающий делец, лишенный неумеренного честолюбия, — таково было мнение Пламенного о своем приятеле, — словом, человек, слишком легко удовлетворяющийся маленькими ставками, чтобы броситься когда-либо в крупную игру.
Как-то в конце недели Хольдсуорти уговорил его вступить в дело, славное маленькое дельце, кирпичный завод в Глен Эллен. Пламенный внимательно выслушал ответ своего приятеля о положении дел. Предприятие было вполне надежным, и Пламенный возражал только, что дело слишком маленькое и совсем не в его вкусе. Он вступил в него исключительно по дружбе, так как Хольдсуорти объяснил, что и сам он в нем участвует, а раз дело хорошее, то для его развития он был бы вынужден ограничить свои другие операции. Пламенный внес капитал в пятьдесят тысяч долларов. Позже он, смеясь, объяснил: «Что и говорить, меня поддели, но тут действовал не столько сам Хольдсуорти, сколько эти его проклятые цыплята и фруктовые деревья».
Все же урок был хороший; он понял, что в деловом мире на вере ничего не построишь и даже самая простая вера в хлеб-соль, съеденный вместе, не устоит перед лицом ничего не стоящего кирпичного завода и пятидесяти тысяч долларов наличными. Но он решил, что акулы самых разнообразных видов и степеней кишат только на поверхности. Там, в глубине, он угадывал, все было устойчиво и честно. Эти крупные промышленные магнаты и тузы финансового мира были теми людьми, с какими, по его мнению, следовало работать. Самый характер их крупных предприятий и дел вынуждал их играть честно. Здесь не было места для трюков и плутней мелких шулеров. Так и следовало ожидать, что мелкие людишки будут хитрить и навязывать своим друзьям ничего не стоящие кирпичные заводы, но в крупном финансовом мире не имело смысла прибегать к подобным приемам. Там люди были заняты развитием производительных сил страны, организацией ее железных дорог, разработкой рудников; они делали доступными ее природные богатства. Их игра должна была быть крупной и устойчивой. «Уж они-то не могут допустить шулерские приемы», — таков был вывод, к какому он пришел.
Итак, он решил оставить Хольдсуорти и мелких людишек; встречаясь с ними, он держался по-товарищески, но не сближался ни с кем и не завязывал дружеских отношений. Он не чувствовал неприязни к мелким людишкам, например к посетителям клуба Альта-Пасифик. Он лишь не хотел брать их партнерами в крупной игре, какую думал вести, и только. Что это будет за крупная игра, он и сам не знал. Он ждал ее. А пока играл по маленькой, помещая деньги в различные предприятия по орошению безводных местностей и выжидая момента, когда придет крупная игра.
Тут-то он встретился с Джоном Доусеттом, с великим Джоном Доусеттом. Встреча была случайна — в этом нельзя было сомневаться. Находясь в Лос-Анджелесе, Пламенный неожиданно поехал на остров Санта-Каталина, вместо того чтобы вернуться пряма в Сан-Франциско, как он раньше предполагал. Тут он встретил Джона Доусетта, остановившегося на несколько дней отдохнуть во время своей поездки на Запад. Доусетт, конечно, слыхал о Короле Клондайка и его прославленных тридцати миллионах, а познакомившись, разумеется, им заинтересовался. Должно быть, в это время в мозгу его и зародилась одна идея. Но он о ней не заикался, предоставляя ей созреть, и вел разговоры общего характера, делая все возможное для того, чтобы быть любезным и завоевать дружбу Пламенного.
Это был первый крупный магнат, с которым Пламенный встретился лицом к лицу; он был польщен и очарован Доусеттом. В этом человеке было столько гуманности и искреннего демократизма, что Пламенный недоумевал, действительно ли перед ним тот самый Джон Доусетт, представитель целого ряда банков, державший в своих руках страховые общества, один из главных пайщиков Нефтяной Компании и известный союзник Гугенхаммеров. И внешность его соответствовала его манерам и репутации.
С внешней стороны он подтверждал все, что знал о нем Пламенный. Несмотря на свои шестьдесят лет и белоснежные волосы, он не проявлял ни малейших признаков дряхлости. Руку он пожимал крепко, ходил твердым, быстрым шагом, все его движения были определенные и решительные. Кожа у него была здорового розоватого оттенка, а тонкие губы умели отвечать искренней улыбкой на шутки. Честные бледно-голубые глаза смотрели пристально и прямо из-под нависших седых бровей. Ум его был строго дисциплинирован; Пламенному казалось, что он работает с уверенностью стального капкана. Он был человеком, который знал и который никогда не декорировал своего знания нелепой бахромой чувства или эмоций. Было очевидно, что он привык повелевать, и в каждом его слове и в каждом жесте просвечивала властность. Вместе с тем он был любезен и тактичен. Пламенный легко мог заметить все признаки, какие отличали его от мелких людишек калибра Хольдсуорти. Знакома была Пламенному и его биография: его происхождение из старинного американского рода, его личные заслуги на войне, роль, какую играл в создании Союза его предок — Джон Доусетт, оказавший в свое время мощную финансовую поддержку Союзу; знал он и о командоре войны 1812 года, генерале Доусетте, овеянном революционной славой, и о том первом далеком Доусетте, владельце земель и рабов на заре Новой Англии.
— Уж он-то наверняка порядочный человек, — говорил он одному из своих товарищей по клубу в курительной комнате Альта-Пасифик. — Говорю вам, Галлон, он меня здорово удивил. Я знал, что эти птицы большого полета и должны быть такими, но мне нужно было его увидеть, чтобы знать наверняка. Он — один из тех парней, кто делает дела. По всему видно. Он — один на тысячу, уж это верно; с таким человеком надо связаться. Какую бы игру он ни повел, размах у него очень большой, и можно биться об заклад, что игру он ведет по всем правилам, начистоту. Готов поручиться, что он может потерять или выиграть несколько миллионов и глазом при этом не моргнуть.
Галлон затянулся сигарой и по окончании этого панегирика с любопытством поглядел на своего приятеля; но Пламенный заказывал коктейль и не заметил этого любопытного взгляда.
— Полагаю, что вы с ним вступаете в какое-нибудь дело, — заметил Галлон.
— Нет, ничуть не бывало. Вот тут-то он и показал себя. Я как раз объяснил ему, что хочу понять, как это крупные дельцы делают большие дела. И, знаете, у меня получилось такое впечатление, будто ему решительно все известно; мне просто-напросто стыдно стало за самого себя.
— А все же, думаю, я б его одолел, если б дело шло о поездке с собачьей упряжкой, — заметил Пламенный, подумав. — И в покере, и на золотом прииске я мог бы его обставить, да и с березовой лодкой справился бы лучше. Как знать, возможно, я научусь его игре лучше, чем он научился бы моей — той, какую я вел на Севере.
Глава II
Вскоре после этого Пламенный отправился в Нью-Йорк. Причиной послужило письмо от Джона Доусетта, простое, коротенькое письмо в несколько строк, написанное на машинке. Но Пламенный затрепетал, читая его. Он вспомнил, как такой же трепет охватил его, неоперившегося пятнадцатилетнего юнца, когда в Темпас Бутте Том Дальсуорти, игрок, за неимением четвертого партнера, крикнул: «Ступай сюда, щенок, бери карты!» Теперь он переживал такое же волнение. Простые фразы, напечатанные на машинке, казалось, были насыщены тайной. «Наш м-р Хоуиссон навестит вас в вашем отеле. На него можно положиться. Не следует, чтобы нас видели вместе. Вы поймете после того, как мы побеседуем». Пламенный несколько раз перечитывал записку. Так оно и есть. Пришло время для крупной игры, и похоже на то, что его приглашают сесть и взять карты. Конечно, только это и могло заставить одного человека так настойчиво приглашать другого совершить путешествие через весь континент.
Они встретились — благодаря «нашему» мистеру Хоуиссону — в верховьях Гудзона, в великолепной загородной вилле. Пламенный, согласно инструкции, приехал на частном автомобиле, который был ему доставлен. Чей это был автомобиль — он не знал; неизвестен ему был и владелец виллы с ее зелеными укатанными лужайками, обсаженными деревьями. Доусетт был уже там, а с ним еще один человек, которого Пламенный знал до того, как они были друг другу представлены. Это был не кто иной, как Натаниэль Леттон. Пламенный десятки раз видел его лицо в журналах и газетах и читал о его положении в финансовом мире и об университете в Даратоне, существовавшем на его средства. Он также производил впечатление человека, стоящего у власти, хотя Пламенный был сбит с толку, не находя в нем сходства с Доусеттом. За исключением крайней чистоплотности, — чистоплотности, проникавшей, казалось, до глубочайших фибр его существа, Натаниэль Леттон решительно не имел никакого сходства с Доусеттом. Тонкий до худобы, он был похож на холодное пламя, таинственное химическое пламя, которое под ледяной оболочкой все же производит впечатление пламенного жара тысячи солнц. Впечатление это создавалось главным образом его глазами, лихорадочно сверкавшими на лице мертвеца. Лицо было худое, кожа — тусклая, мертвенно-бледная, а голова была покрыта жидкими седыми волосами. Лет ему было не больше пятидесяти, но выглядел он значительно старше Доусетта. Однако Натаниэль Леттон держал в руках власть — это Пламенный видел ясно. Он был худым аскетом, пребывающим в состоянии возвышенного спокойствия, — расплавленная планета под ледяным саваном. И все же сильнее всего поразила Пламенного удивительная чистоплотность этого человека. На нем не было ни одного пятнышка. Казалось, он был очищен огнем. Пламенный чувствовал: сорвись с его уст ругательство — оно смертельно оскорбит уши Леттона, покажется ему кощунством и святотатством.
Они выпили, причем Натаниэль Леттон пил минеральную воду, поданную лакеем — бесшумно двигающейся машиной. Доусетт пил шотландскую с содовой, а Пламенный — коктейль. Казалось, никто не обратил внимания на необычность появления коктейля в полночь, хотя Пламенный внимательно искал признаков изумления; он давно уже знал, что для коктейля существует строго определенное время и место. Но коктейль ему нравился, и, будучи человеком естественным, он намеренно предпочитал пить, когда и как ему угодно. Обычно другие замечали эту странность, но Доусетт и Леттон были совсем иной породы; и у Пламенного мелькнула мысль: «Они бы, верно, и глазом не моргнули, если бы я потребовал себе стакан сулемы».
Во время выпивки явился Леон Гугенхаммер и заказал шотландскую. Пламенный с любопытством к нему присматривался. Это был один из семьи великих Гугенхаммеров, самый младший правда, но все же один из той компании, с которой он сразился на Севере. И Леон Гугенхаммер не замедлил упомянуть об этом старом деле. Он сказал Пламенному комплимент по поводу его выдержки и подвигов:
— Знаете ли, отголоски с Офира дошли до нас. И я должен сказать, мистер Пламенный, э… виноват, мистер Харниш, что вы ловко обскакали нас в этом деле.
Отголоски! Пламенный поневоле был задет этой фразой: до них дошли отголоски о сражении, в которое он вложил всю свою силу и силу всех клондайкских миллионов. Должно быть, у Гугенхаммеров их немало, если сражение таких размеров для них не более чем мелкая стычка, отголоски которой они соизволили уловить. «У них здесь идет здорово крупная игра, это уж верно», — заключил он свои размышления и почувствовал гордость при мысли, что собираются просить его участия в этой крупной игре. Секунду он остро жалел, что слухи неверны и в действительности у него не тридцать, а одиннадцать миллионов. Ну, уж постольку-то он будет откровенен: он осведомит их, какие ставки ему по плечу.
Леон Гугенхаммер был молод и толст. Ему было не больше тридцати, а лицо его, гладкое и без морщин, казалось совсем мальчишеским, только под глазами намечались мешки. И он также производил впечатление человека чистоплотного. Он был в расцвете сил; чистая, гладко выбритая кожа свидетельствовала о великолепном здоровье. Принимая во внимание эту прекрасную кожу, приходилось считать его полноту и преждевременно округлившееся брюшко чем-то нормальным. Просто он был предрасположен к полноте.
Разговор скоро сконцентрировался на деле, хотя Гугенхаммер раньше захотел рассказать о предстоящем интернациональном состязании яхт и о своей собственной роскошной паровой яхте «Электра», новые машины которой уже успели устареть. Доусетт огласил план, остальные двое помогали ему случайными замечаниями, а Пламенный задавал вопросы. Каково бы ни было предложение, он не хотел принимать его с закрытыми глазами. И они сообщили ему о практических результатах их плана.
— Им и в голову не придет, что вы с нами, — вставил Гугенхаммер, когда информация подходила к концу, и его красивые еврейские глаза восторженно блеснули. — Они будут думать, что вы действуете самостоятельно в соответствующем буколическом стиле.
— Конечно, вы понимаете, мистер Харниш, что наше соглашение необходимо сохранить в строжайшей тайне, — предостерег Натаниэль Леттон.
Пламенный кивнул головой.
— И вы понимаете также, — продолжал Леттон, — что плохих результатов бояться не приходится. Дело законное и справедливое, и пострадать могут только биржевые игроки. Это отнюдь не попытка разорить рынок. Как вы видите сами, вам предстоит играть на повышение. Честный вкладчик будет в выигрыше.