Варяги и варяжская Русь. К итогам дискуссии по варяжскому вопросу: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Весь приведенный материал свидетельствует, что ПВЛ, как наиболее точно выразил эту мысль С.А. Гедеонов, «всегда останется, наравне с ос­тальными памятниками древнерусской письменности, живым протестом народного русского духа против систематического онемечения Руси». В сущности, то же самое признал в отношении нашего главного источника по истории Киевской Руси норманист А.А. Куник, прямо сказав, что «од­ними ссылками на почтенного Нестора теперь ничего не поделаешь...». Поэтому, чтобы спасти норманизм, он предложил летопись «совершенно устранить и воспроизвести историю русского государства в течение пер­вого столетия его существования исключительно на основании одних иностранных источников». И из их числа особое значение придается скандинавским источникам. Именно через их призму глядят сейчас на историю Киевской Руси, именно ими поправляют и комментируют ПВЛ, превращая ее в приложение к висам, рунам, сагам. Но те же знаменитые исландские саги, вобравшие в себя историческую память скандинавов, дают самый точный ответ на вопрос о времени появления скандинавов на Руси, а, следовательно, и самую точную оценку состоятельности всех разговоров о варяжской руси как представительнице норманского мира.

В XIX в. Н.И. Костомаров, С.А. Гедеонов и Д.И. Иловайский обрати­ли внимание на тот факт, что сагам неведом никто из русских князей до Владимира Святославича. К тому же ни в одной из них, подчеркивал Ге­деонов, «не сказано, чтобы Владимир состоял в родстве с норманскими конунгами», но чего стоило бы ожидать при той, заметил историк, «за­ботливости, с которою саги выводят генеалогию своих князей». Более того, продолжает он, в них «не только нет намека на единоплеменность шведов с так называемою варяжскою русью, но и сами русские князья представляются не иначе как чужими, неизвестными династами». И сегодня крупный знаток саг норманист Т.Н. Джаксон констатирует, «что саги, внимательные к генеалогиям, не знают предков «конунга Вальдамара» и величают его «Вальдамаром Старым», т. е. первым в роду, и что они «о скандинавском происхождении русских князей молчат». Но о та­ком происхождении речь ведут только сторонники норманской теории, и молчат, будто сговорившись, все источники эпохи Киевской Руси без исключения (русские, скандинавские, западноевропейские, византий­ские, арабские). Объяснение Е.В. Пчелова, что «выпадение периода до конца X в.» из саг объясняется перенесением центра Руси из Новгорода в Киев», связанного «со Скандинавией менее насыщенными контактами», принять не представляется возможным. Согласно норманистам, в X в. скандинавы массово участвовали во всех событиях Древнерусского государства, в том числе и внешнеполитических, а на киевском столе сиживали «норманские к&нунги». Попытки же Г.В. Глазыриной объявить конунга Ингвара в «Саге о Стурлауге Трудолюбивом», созданной около 1300 г., князем Игорем, являются чистейшим источниковедческим про­изволом, одобренным ее единомышленниками.

С приведенным наблюдением антинорманистов Костомарова, Гедео­нова и Иловайского абсолютно согласуется заключение норманиста Ф.А. Брауна, отметившего, что «более ясные географические сведения о России начинают появляться в сагах только с самого конца X в.». Вместе с тем он указал на два принци­пиально важных факта, которые позволяют без особого труда определить нижнюю и верхнюю границы времени пребывания скандинавов на Руси. Во-первых, констатировал ученый, «о хазарах, насколько мне известно, сага нигде не упоминает. Могу даже положительно утверждать, что их там нет и быть не может». А во-вторых, «из южнорусских кочевых на­роднее в саги попали лишь печенеги... и может быть, половцы...». Об отсутствии в сагах «малейшего следа о хазарах» говорили затем К.Ф. Тиандер, В.И. Ламанский, В.А. Пархоменко. В 1973 г. М.Б. Свердлов уточ­нил, что в «Саге об Эймунде», о которой Браун вел речь, названы не по­ловцы, а печенеги. Из сказанного следует, что скандинавы в своей массе начали бывать на Руси уже после исчезновения из русской истории хазар, разгромленных в 60-х гг. X в. Святославом, и посещали ее самое короткое время - где-то примерно с 980-х гг., т.е. с вокняжения Влади­мира Святославича, и до первого прихода половцев на Русь, зафиксиро­ванного летописцем под 1061 г. («придоша половци первое на Русьскую землю воевать...»230). Эти рамки еще более сужает тот факт, что саги пос­ле Владимира называют лишь Ярослава Мудрого (ум. 1054) и не знают никого из его преемников. На конец X в. как на время появления скан­динавов на Руси указывают и другие скандинавские источники. Важ­ное значение в этом плане приобретает мнение сторонницы норманства варягов Е.А. Мельниковой, установившей, что «сложившаяся географическая номенклатура рунических надписей и скальдических стихов ско­рее указывает на конец эпохи викингов как на время наибольшего зна­комства скандинавов с топографией Восточной Европы и формирова­ния... соответствующей традиции». Но конец эпохи викингов - это середина XI века.

Сам же факт наличия в сагах имени Владимира и отсутствие имен его предшественников представляет собой, так сказать, временной маркер, безошибочно показывающий, что годы его правления и «есть время, ког­да норманны, по большему счету, открыли для себя Русь и начали систе­матически прибывать в ее пределы». Именно по этой причине отзвуки собственной истории восточноевропейских стран и народов появляются у скандинавов, констатируют сами норманисты, «лишь в сообщениях, от­носящихся к концу Х-ХІ веку», в связи с чем, подчеркивает Мельнико­ва, именно «с рубежа Х-ХІ вв. особую ценность для освещения социаль­но-политической истории Древней Руси приобретают скандинавские... источники». Первым викингом, побывавшим на Руси, саги считают Олава Трюггвасона, в будущем норвежского короля (995-1000). В са­гах, вместе с тем, точно названо и время первого появления скандинавов в Византии. Крупнейший византинист XIX в. и норманист В.Г. Василь­евский доказал, что скандинавы приходят в Империю и вступают в дру­жину варангов (варягов) значительно позднее ее возникновения в 988 г. При этом указав, что византийские источники отождествляют «варангов» и «русь», говорящих на славянском языке, и отличают их от норманнов. «Сага о людях из Лаксдаля» («Сага о людях из Лососьей Долины»), кото­рую ученый характеризует как «древнейшая и наиболее достоверная исто­рическая сага», не только приводит имя первого норманна, служившего в 1027-1030 гг. в корпусе варангов, но и особо акцентирует внимание на том, что по прибытию в Константинополь «он поступил в варяжскую дру­жину; у нас нет предания, чтобы кто-нибудь из норманнов служил у константинопольского императора прежде, чем Болле, сын Болле». Нор­манисты оспаривают эту информацию саги, уверяя, что Болли был скорее «одним из последних исландцев, служивших в варяжской дружине».

Но точность ее показаний подтверждается тем, что саги, подчеркивает А.Г Кузьмин, не знают никого из византийских императоров ранее Иоан­на Цимисхия (ум. 976), причем знают его не непосредственно, а лишь по устным припоминаниям. Отсюда, а также принимая во внимание нали­чие в памяти древних скандинавов имен лишь Владимира и Ярослава Мудрого, исследователь выводит, что скандинавы включились в дви­жение на восток лишь в конце X века. Он акцентирует внимание также на том факте, что во времена Владимира герои саг «действуют в При­балтике, на побережье прежде всего Эстонии», и далее Эстонии их дей­ствия «не простираются». Лишь только при Ярославе, в связи с его же­нитьбой на дочери шведского короля Ингигерде, в варяжскую «дружину включаются шведы, в результате чего постепенно размывается и ее сос­тав, и содержание этнонима». С этого же времени, заключает Кузьмин, норманны проникают и в Византию, где приблизительно в 1030 г. всту­пают в дружину варангов (варягов).

Вывод Кузьмина о деятельности героев саг на рубеже Х-ХІ вв. лишь на побережье Эстонии подтверждает нумизматический материал. Так, если в эстонских находках английских монет преобладают монеты короля Этельреда II (979-1016) (в том числе подражания им скандинавского происхождения), то в русских Канута (1016-1039) (в том числе датские им подражания). В связи с чем В.М. Потин заключает, что, во-первых, существовали прямые русско-датские контакты, и, во-вторых, что «для Древнерусского государства экономические контакты со странами Скан­динавского полуострова не,имели столь важного значения, как для Эсто­нии». О времени проникновения скандинавов на Русь также говорит нумизматика: датские, шведские и норвежские монеты начинают оседать в русских кладах не ранее второй четверти XI в., хотя их регулярная че­канка началась в 90-х гг. предшествующего столетия (первые западноев­ропейские монеты появляются в этих же кладах около 60-70-х гг. X в.). Первыми из скандинавов в пределы Древнерусского государства стали прибывать датчане, о чем, кроме нумизматики, свидетельствует и Титмар Мерзебургский, сообщивший со слов участников взятия польским королем Болеславом Храбрым в 1018 г. Киева о нахождении в нем дат­чан. И лишь затем, в связи с установлением более тесных связей Руси со Швецией, в поток варягов, идущих на Восток, вливаются шведы.

До рубежа Х-ХІ вв. шведы бывали в русских землях буквально в единичных случаях, которые, естественно, не могли отразиться в памяти их соотечественников, в связи с чем «хвастливые скандинавские саги, -отмечал С.А. Гедеонов, - хранят самое единодушное молчание о тех пре­словутых походах скандинавских русов на Миклагард и на Берду, Итиль и Семендер, которыми так гордится норманская школа». В договоре князя Игоря 944 г. один из купцов назван как «Свень» (Гедеонов приводит еще один вариант написания этого имени «Свед»). По мнению Кузьмина, имя Свень (то есть «швед») говорит о том, что «выходцы из германских племен воспринимались в варяжской среде как этнически чужеродный элемент». При этом он подчеркнул, что «имена с компонен­том свен не могут возникнуть у самих свевов, как, скажем, имя Рус не имеет смысла в Русской земле». И имя Свень, означавшее этническую принадлежность его носителя, говорит, надо добавить, «о буквально еди­ничном присутствии шведов в восточнославянском обществе середины X столетия». Примыкает по смыслу к имени Свень и имя Ятвяг, читае­мое в том же договоре и указывающее, как заметил еще С.М. Соловьев, на племя, из которого вышел этот человек - ятвягов. Точно также затем полагали С.А. Гедеонов, В.Т. Пашуто, А.Г. Кузьмин.

С показаниями саг о времени появления скандинавов на Руси - с кня­жения Владимира Святославича - находится в связи материал ПВЛ и дру­гих летописей. В их известиях о варягах выходцы «из заморья» восприни­маются, если не считать статью под 859 г. и начало варяжской легенды, двояко: либо как естественная часть восточнославянского мира, либо как какой-то особый, но очень дружественный и весьма близкий русским людям «заморский» народ. Но, начиная именно с 80-х гг. X в., в-летопи­сях резко меняется тональность сообщений о варягах. Резко меняется, вместе с тем, и род деятельности этих находников на Руси. Если до сих пор они являли собой организующую и созидательную силу в восточно­славянском обществе, активно решающую сложные внутри- и внешне­политические вопросы, стоявшие перед зарождающимся и быстро крепнувшим государством, то во времена Владимира и Ярослава варяги выступают прежде всего в роли активных участников княжеских распрей и в роли профессиональных убийц, от рук которых погибли киевский князь Ярополк, сын Владимира Святославича Борис, причем летопись в одном случае противопоставляет их варягам прошлого в лице некоего Варяжко, который долго мстил за смерть Ярополка (известия ПВЛ под 980, 983, 1015, 1024 и 1036 гг., статья под 1043 г. софийско-новгородских сводов ХѴ-ХѴІ вв.). Причины изменения характера поведения наход­ников «из заморья» и изменения отношения к ним русских кроятся в том, что в состав варягов, дотоле весьма близких по духу и крови восточным славянам, стали вливаться иноэтничные элементы. Это, в свою очередь привело к тому, что термин «варяги» начинает во второй половине X в. отрываться от своей основы и обозначать собой принадлежность к опре­деленному кругу европейских народов, который в XI в. олицетворяет уже «не только в географическом, этническом, но после крещения Руси, а особенно после 1054 г. - и в вероисповедальном смысле», обретя, тем са­мым, значение, адекватное современному «западноевропеец».

Саги, являясь ключом к установлению позднего времени появления скандинавов на Руси - конец X в., тем самым закрывают тему об ино­странных памятниках, якобы свидетельствующих в пользу норманства варягов предшествующего времени. Но на некоторых из них, занимаю­щих особое место в системе доказательств норманистов, уместно все же остановиться. И прежде всего на якобы скандинавских названиях днеп­ровских порогов, приведенных по-русски и по-славянски в труде визан­тийского императора Константина VII Багрянородного «Об управлении империей» (середина X в.), этого, как отмечается в литературе, одного из главных доказательств норманского происхождения руси. На него указывали в XVIII в. Г.З. Байер, Ф.Г. Штрубе де Пирмонт, Г.Ф. Миллер, шведский историк Ю. Тунманн. Ф.А. Браун, полагая, что «центр тяжести норманской теории лежит» не в показаниях источников (тем самым при­знавая, что норманская теория не имеет в них опоры), а в данных лин­гвистики, видел одно из «лучших» ее доказательств (кроме норманистско-го толкования личных имен ПВЛ) в норманистском понимании назван­ных порогов. И этот аргумент, конечно, был перенесен в советскую науку, где получил к тому же дополнительное обоснование. В 1947 г. М.Н. Тихомиров, считая, что у Констанина Багрянородного Новгород на­зван Немогардом «с явным скандинавским окончанием на «гард», утвер­ждал, что его информатором был скандинав, сообщивший ему «русские» названия порогов в скандинавской окраске». В.В. Мавродин, справедливо подчеркнув, что о Днепровском пути императору могли рассказать «лю­ди, хорошо знавшие путь «из варяг в греки», также видел таковых в нор­маннах, ибо Новгород, произносил он как истину, получил «скандинав­ское окончание «гард». Данный тезис повторяли затем и другие иссле­дователи, но Тихомиров серьезно заблуждался, и окончание названий поселений на «гард» не является чем-то исключительно присущим только для шведского языка. Так, И.И. Первольф указывал на наличие у южно­балтийских славян разных типов населенных пунктов: огороженное мес­то - «гард (город)», место открытое - «весь». На территории современ­ной Польши, не так далеко отстоя от Балтийского моря, расположены, следует сказать, «Бялогард», «Новогард» и «Старгард-Щецински».

На скандинавской природе «русских» названий днепровских порогов, сообщенных императору норманном, ныне особенно настаивают Е.А. Мельникова и В.Я. Петрухин. При этом утверждая, что для Констан­тина VII народ «росов» тождественен со скандинавами и противопостав­лен славянам как дружина, пользующаяся скандинавским языком, хотя у императора, как известно, об этносе руси не сказано ни слова. Русские названия порогов, завершают свои наблюдения исследователи, «имеют прозрачную скандинавскую этимологию», «наиболее удовлетворительно этимологизируются из древнескандинавского (до диалектного распада) или древ нешведского (с восточноскандинавскими инновациями) язы­ка». Но, во-первых, скандинавы, о чем только что шла речь, появились в Византии лишь в конце 20-х гг. XI в., по причине чего они ничего не могли сообщить Багрянородному, скончавшемуся в 959 г. Во-вторых, «норманские» объяснения «русских» названий днепровских порогов, правомерно указывал А.Г. Кузьмин, «остаются малоубедительными не только потому, что предлагаемые соответствия слишком отдалённы, но и потому, что появлению топонимов предшествует длительное прожива­ние на данной территории соответствующего населения». Действительно, знать все особенности переправы через днепровские пороги, протяжен­ностью 70 верст, могли люди, справедливо отмечал И.Е. Забелин, родив­шиеся здесь и вобравшие в себя опыт нескольких поколений.

В-третьих, как показывают те же саги, норманны абсолютно не знали Днепровского пути, что, кстати, дополнительно не позволяет относить их к варягам IX - середины X века. Эти памятники, отразившие историю скандинавов, хранят, как установил в 1867 г. В.Н. Юргевич, «совершен­ное молчание... о плавании норманнов по Днепру и об его порогах». В связи с чем он задал весьма уместный в таком случае вопрос: «Возмож­но ли, чтобы скандинавы, если это были руссы, не знали ничего и ни­где не упомянули об этом, по свидетельству Константина Порфирород­ного, обычном пути руссов в Константинополь?». Затем Д.И. Иловайский подчеркивал, что саги, столь много говорящие о походах скандинавов, вместе с тем ничего не сообщают о их плавании по Днепру и его поро­гам. О том же молчат, добавлял он, и западные хронисты. И это при том, что один из важнейших торговых путей Восточной Европы - Днеп­ровский - был прекрасно известен варягам, которые, свидетельствует летопись, постоянно хаживали по нему и как послы, и как купцы, и как воины, и если его не знали скандинавы, то они, следовательно, не имели никакого отношения ни к его становлению, относимому к началу X в., ни к его активному функционированию в том же столетии. Норманист Г.С. Лебедев вынужден был признать, что знаменитый путь «из варяг в греки» «как особая транспортная система в северных источниках не отразился...», и объяснял это тем, что он представлял собой явление вос­точноевропейское, и норманны познакомились с ним лишь тогда, когда он уже сложился «как центральная государственная магистраль», ина­че говоря, познакомились с ним уже после того, как давно уже сложи­лась вся его топонимическая номенклатура.

В-четвертых, в 1985 г. М.Ю. Брайневский к «русским» названиям днепровских порогов привел убедительные параллели из осетинского (аланского) языка, вместе с тем подчеркнув, что из германских языков нельзя объяснить ни одного из них. Недавно В.П.Тимофеев вновь про­демонстрировал, что они не имеют никакого отношения ни к одному из скандинавских языков, из которых, с нарушением норм, принятых в лингвистике, их пытаются вывести норманисты. По мнению А.Г. Кузь­мина, названия днепровских порогов возникли в IX в., когда еще сохра­нялось двуязычие аланов-русов (они полностью перейдут на славянский язык в начале следующего столетия) и ведут к «Руси-тюрк» (Аланской Руси на Балтике или Норманскому каганату), созданную в IX в. русами-аланами после их переселения с Дона. В свете звучания в труде импе­ратора Новгорода как Немогарда, что предположительно может указы­вать на выходца с Южной Балтики, особое значение приобретает факт, на который давно обращено внимание в науке. Багрянородный дважды пишет ярах, тогда как и он сам, и другие византийцы, - констатирует С.А. Гедеонов, - всегда передают славянское г своим у». В связи с чем историк заключил, что он «передает не русское г в слове порог, а венд­ское h в слове prah...», и охарактеризовал его информатора либо новго­родцем, либо южнобалтийским славянином.

Вертинские анналы, написанные Пруденцием (ум. 861), повествуют, что в 839 г. к франкскому императору Людовику I Благочестивому в Ингельгейм прибыло посольство византийского императора Феофила, вмес­те с которым явились люди, утверждающие, «что их, то есть народ зовут рос («Rhos»), и которых, как они говорили, царь их по имени хакан («Cha-canus»)» направил к Феофилу «ради дружбы». Последний просил Людови­ка, чтобы тот «милостиво дал им возможность вернуться в свою страну и охрану по всей империи, так как пути, которыми они прибыли к нему в Константинополь, шли среди варваров, весьма бесчеловечных и диких племен, и он не желал бы, чтобы они, возвращаясь по ним, подвергались опасности. Тщательно расследовав причину их прибытия, император уз­нал, что они принадлежат к народности свеонов («eos gentis esse Sueonum»)». Людовик, посчитав представителей хакана шпионами-лазутчика­ми, задержал их до выяснения, результат которого не известен. Под свеонами обычно понимают шведов и их имя читается, за исключением нескольких случаев, во всех переводах анналов. Как «шведы» «sueonum» звучит, например, у К. Кондратовича, переводившего для В.Н. Татищева статью Г.З. Байера «О варягах» (в которой впервые был приведен этот от­рывок), с небольшими сокращениями затем включенной историком в первый том своего труда, так оно продолжает звучать у современных изда­телей, что, конечно, не допустимо по правилам публикации источни­ков, отвергающим любую модернизацию их текстов. Это, во-первых.

Во-вторых, указывает А.Г. Кузьмин, «этническое название «свеоны» исторически не совпадало с названием «свевы» и свеонов отличали от свевов (будущих шведов), но «в раннее средневековье их стали смеши­вать». Так, если во времена Тацита (І-ІІ вв. н.э.) свеоны обитали «среди самого Океана», т.е. на одном из островов Балтийского моря, и, по сло­вам названного автора, «помимо воинов и оружия, они сильны также флотом», то свевы жили в пределах материковой Европе (в южной Германии, у верхнего Рейна) и в Скандинавию часть их проникла уже в эпоху Великого переселения народов (в VI в.), дав название Швеции (Кузьмин предположительно отождествил их с свионами Пифия). Он же констатирует, что «в IX в. франкские летописцы «свеонами» называли неопределенное население Балтийского побережья и островов», т.е. этот термин является «географическим, а не этническим определением».

В-третьих, слово «каган», как установил еще Г. Эверс, совершенно не известно в Швеции. Вместе с тем он акцентировал внимание на том, что шведы в 829 г. просили у того же Людовика Благочестивого миссионе­ров для проповеди христианства, после чего в Швецию была направле­на миссия Ансгария. А эти факты позволили Эверсу заключить, что «шведы и франки знали друг друга поименно задолго до того времени, как те мнимые Rhos прибыли в Ингельгейм». Резонно заметив при этом, что если бы последние были шведами, то они, думая, что их народное имя «не слыхано» у франков, назвались бы норманнами, ибо знали на­верняка, что так франки именуют всех скандинавов. В свете чего весьма странным кажется тот факт, продолжает свои интересные рассуждения ученый, что мнимые шведы назвались не собственным именем, а тем, под которым они известны у финнов, «как будто они нашли это имя из­вестным у всех народов от Балтийского до Черного моря».

По верным словам С.А. Гедеонова, титул «хакан» говорит о нахожде­нии в соседстве с Русским каганатом «хазар и аваров, совершенно чуж­дого скандинавскому началу народа Rhos», и справедливо видел в этом факт, уничтожающий «систему скандинавского происхождения руси; шведы хаганов не знали». Параллельно историк указал, что «для фран­ков Швеция была не terra incognita; миссия Ансгария в Швецию относит­ся к 829-831 гг.; норманские посольства являлись часто при франкском дворе; еще до Ансгария в 823 г. Людовик посылал своих графов Теотария и Ротмунда в Скандинавию для точного исследования этого края», а под свеонами понимал шведов, состоявших у киевского кагана дружин­никами. Относя существование каганата к 839-871 гг. и соотнося его границы с землями восточнославянского племени полян-руси, Гедеонов прекращение титулование «хаканами» русских князей связывал с водво­рением варяга-славянина Олега в Киеве. Д.И. Иловайский также отме­чал, что титул «хакан» показывает на соседство «аваро-хазар», и в целом рассматривал известия анналов как свидетельство существования славян­ского русского княжества в Восточной Европе в первой половине IX в., являющегося основным противником Хазарии. Н.П. Загоскин заключал, что раз послы «были шведами, не для чего было именовать себя мало­известным на западе названием «россов».

Правоту наблюдений антинорманистов в отношении титула «хакан» признали та часть ученых, что уверена в норманстве варягов, но при этом следуя не умозрительным концепциям, а конкретным фактам и только тем выводам, которые их них могут вытекать. Так, Г.В. Вернадский, не сомневаясь, что титул «хакан» «указывает на соседство хазар», пришел к выводу, что он был заимствован у хазар, чтобы подчеркнуть свою незави­симость от них. Идеи, высказанные Гедеоновым и Иловайским, были поддержаны в наши дни А.П. Новосельцевым, В.В. Седовым, Г.Г. Литавриным, локализующим «Русский каганат» на Среднем Поднепровье, на той территории Восточной Европы, которую принято именовать Русской землей в узком смысле слова. При этом Новосельцев и Литаврин (послед­ний - колеблясь) придерживаются мысли, что во главе каганата стояли норманны. Седов, увязывая каганат со славянской волынцевской куль­турой конца ѴІІ-ѴІІІ вв. на левобережье Днепра, в послах, оказавшихся в Ингельгейме, видел скандинавов, служивших у русского кагана. Причи­ной гибели Русского каганата исследователь считал либо Хазарский кага­нат, с которым он соперничал, либо овладение Олегом Киева в 882 г.

А.Г. Кузьмин, уточняя, что титул «хакан» вообще чужд германскому миру, также правомерно указывает, что он предполагает «с одной сторо­ны, соседство тюркского народа, а с другой - независимость «каганата» от любого другого государственного образования». И этот «Росский кага­нат», созданный в конце VIII - начале IX в. и разоренный в 30-х гг. IX столетия хазарами и венграми, историк связывает с русами-аланами и с салтовской культурой на Дону и Северском Донце, и видит в нем со­перника Хазарского каганата. В рассматриваемом случае весьма важно еще одно ценное наблюдение ученого. Пруденций, замечает он. не столь­ко отождествляет росов и свеонов, сколько противопоставляет их, что имеет особую важность в свете факта хорошего знания франками шве­дов. Из того же факта выходит, что они, конечно, не могли спутать свевов со свеонами. Невозможность их отождествления, следует добавить, невольно признал норманист Н.Т. Беляев. Полагая под свеонами шведов, он вместе с тем недоуменно вопрошал: «...Если росы шведы, то почему их владетель хакан». Недавно Е.С. Галки­на на конкретном материале показала существование военно-торгового Русского каганата, отождествив его с салтово-маяцкой археологической культурой (верховья Северского Донца, Оскола, среднее и частично верх­нее течение Дона), и погибшего под натиском кочевников во второй чет­верти IX в., но передавшего свое имя «Русь» Киевской Руси.

Повышенное внимание уделяют норманисты показаниям тех источни­ков, где русские называются «северными людьми» («норманнами»), что, например, читается у кремонского епископа Лиулпранда (ум. 971/2, дваж­ды был послом в Константинополе: в 949 и 968 гг.). Но он же сам объяс­няет, что термин «норманны» имеет территориальное, а не этническое зна­чение: «Ближе к северу обитает некий народ, который греки но внешнему виду называют русиями, мы же по местонахождению именуем норман­нами. Ведь на немецком языке nord означает север, а піап - человек; по­этому-то северных людей и можно назвать норманнами». Далее автор, со­общив, что «королем этого народа был некто Игорь», рассказывает о похо­де киевского князя Игоря на Константинополь в 941 г. и его разгроме. С.А. Гедеонов замечает, что Лиудпранд сочинял свой труд «Возмездие» во Франкфурте-на-Майне, одном из центров тогдашней образованности, и ему хорошо были известны те норманны, которых он описывает.разори­телями Кельна, Ахена, Триера, в связи с чем, конечно, «не мог полагать их между венгров, печенегов и хазар, не считать Игоря владыкой всех норманнов вообще...». По мнению Д.И. Иловайского, Лиудпранд полу­чил информацию о руссах от византийцев, которые относили русь к ги­перборейским (северным) народам, что и было передано им по-своему, по-лонгобардски. «Для Северной Италии, где жил Лиудпранд, - поясняет А.Г. Кузьмин, - «норманнами» были уже жители Задунавья, а для Южной Италии - и Северной Италии» (находясь во Франкфурте-на-Майне, он продолжал смотреть на Восточную Европу с юга). Подобная практика была характерна и для византийских памятников, которым, констатирует М.В. Бибиков, «присуща замена этнонимов описательными выражения­ми, например, «северный» может обозначать русских...».

Не вытекает вывод о норманстве варягов и из археологического ма­териала, хотя в наук речь идет уже об «огромном количестве» скандинав­ских предметов «во множестве географических пунктов» Руси, о том, что присутствие скандинавов на территории восточных славян документи­ровано «большим числом норманских древностей...». Тезис о множест­венности скандинавских следов на Руси, якобы зафиксированных архео­логами, весьма проблематичен. Если поверить археологам, справедливо указывает Кузьмин, что норманны появились на Верхней Волге на сто­летие ранее славян и долгое время численно превосходили последних, то следует поставить вопрос: каким образом из синтеза германской и уг­ро-финской речи родился славяно-русский язык? Видимо, резюмирует историк, что-то в этих построениях не так: либо факты, либо осмысле­ние. Он же подчеркивает, что даже в областях, где норманны якобы поя­вились намного раньше славян, да к тому же будто бы преобладали над последними, «мы не находим «следов» норманских языков, а «варяж­ские» боги ІХ-Х вв. - это Перун и Велес, но никак не Тор и Один...».

Выше говорилось, что археологи-норманисты оперируют сомнитель­ными доказательствами норманства варяжской руси. Так, многие годы они преподносили древнерусские мечи как норманские. В 1948 г. А.В. Арциховский, говоря об оружии X в., сказал: «И шлем, и кольчуга, и стре­лы русских дружинников отличаются от норманских». Только меч дружинников, подчеркнул он, аналогичен мечу норманнов. Но аналоги­чен потому, уточнил археолог, что меч этого типа «не норманский, а об­щеевропейский», вывозившийся и на Русь, и в Скандинавию из Запад­ной Европы. Позже Д.А. Авдусин подытоживал, что «типы русского и скандинавского оружия не совпадают», отметив при этом, что каролинг­ские мечи, центр производства которых находился на Рейне, характерны для всех европейских стран. Их много в Скандинавии, на Руси, во Фран­ции. И они найдены там, где скандинавов не было, например, в Чехо­словакии, в землях южных славян. Советские и нынешние норманисты, а также зарубежные исследователи, вынужденные принять как бесспорный факт вывод Арциховского, все равно стремятся придать ему норманское «обличие», навязывая науке мысль, что мечи на Русь до­ставляли из Западной Европы норманны. Подобные утверждения находятся в разительном противоречии с известными фактами, на основании которых Д. Щеглов, считавший варягов норманнами, в 1876 г. указал, что «скандинавы никому не известны как торговцы, их знают по берегам всех европейских морей только как разбойников!». Показа­тельно, что из 165 западноевропейских клинков с фирменными клеймами мастеров, которые считались самими лучшими и отсюда «ценились особенно высоко», лишь 1 (!) обнаружен в Швеции, тогда как в землях южнобалтийских славян их найдено 30, в Латвии 22, Финляндии 19, Эстонии 7, Литве 5. 11 таких мечей обнаружено в пределах Киевской Руси. Само распределение этих находок показывает не только тот путь, по которому франкские мечи шли на Русь, но и то, что шли они на вос­ток без всякого участия скандинавов.

В 1991 г. археолог Ю.Э. Жарнов, констатируя крайне малое число мужских погребений в знаменитом Гнездове по обряду трупосожжения, относимых к скандинавским, и вместе с тем очень значительную долю «норманских» комплексов, выделяемых по деталям женского племенного костюма, решил кардинально исправить положение, для чего ввел под­счет «норманских» погребении лишь на основе женских захоронений. Обосновав свое решение тем, что полностью отсутствуют критерии для установления погребений скандинавов-мужчин. И, опираясь на наличие в погребениях женских скандинавских фибул, в которых видит «надеж­ный индикатор норманского присутствия в славянской среде», признал скандинавскими не менее четверти из более чем тысяча раскопанных по­гребений (а цифра эта уже перекочевала в работы норманистов). При­чем, утверждает Жарнов, где-то половина захоронений конца IX - первой половины X в. принадлежит норманнам, представлявшим собой со­циальную верхушку этого поселения. Во-первых, если даже и принять абсолютизацию ученым находок скандинавских фибул в гнездовских захоронениях, то она все равно ничего не дает, т. к. женщины той поры представляли собой точно такой же товар, что и украшения на них, в связи с чем не могут свидетельствовать в пользу этноса тех, кому принад­лежали. Так, например, в Швеции, констатирует В.В. Седов, обнаружено немалое число женских погребений на городских некрополях XІ-XII вв., содержащих восточнославянские височные кольца, совершенно чуждые скандинавской традиции, причем они использованы таким же образом, как и в славянском костюме (около висков).

Во-вторых, норманисты, считая овальные фибулы (броши) специфи­ческой чертой именно норманского женского костюма и рассматривая их как часть сакрализованого комплекса личных вещей и оберегов женского костюма (отчего они якобы не могли служить предметом торговли), ха­рактеризуют их этническим индикатором скандинавских погребальных комплексов. Со столь категоричным заключением не позволяют согла­ситься многие факты, известные, кстати, тем, кто их не берет в расчет. Так, например, у прибалтийских ливов скандинавские фибулы в первых столетиях II тыс. н.э. вошли в состав местного этнографического костю­ма и были дополнены вполне самобытными роскошными нагрудными привесками. В курганах Приладожья те же фибулы встречаются, как правило, в сочетании с финскими шумящими подвесками, игравшими роль племенного убора и амулетов, причем подвески прикреплены цепочками к фибулам. В Ириладожье и Ярославском Поволжье сканди­навские украшения обнаружены в погребениях с местным ритуалом. Из чего В.В. Седов выводил, что, очевидно, скандинавские фибулы носи­ли в Ириладожье весские женщины. В скандинавском костюме, под­черкивают специалисты, обязательны две фибулы. Но во владимирских курганах в большинстве случаев попадается по одной такой находке. В Гнездовском могильнике раскопано более двух десятков погребений со скорлупообразными фибулами, и в 16 курганах встречено по одной фи­буле, в остальных по две, а в одном случае четыре. В силу чего подав­ляющая часть данных погребений никак не может быть объявлена скан­динавской, хотя именно такая характеристика и подвела Р.Г. Скрынникова к мысли, что Гнездово представляло собой «едва ли не самый крупный в Восточной Европе скандинавский некрополь», опорный пункт норманнов, «преодолевавших сопротивление Хазарии».

Весьма ценно наблюдение М.К. Каргера над двумя серебряными фибулами, обнаруженными в погребальных комплексах киевского некропо­ля и украшенными филигранью и зернью: одна из них была использо­вана в женском уборе уже не как фибула, а как подвеска-медальон, для чего к ней с тыльной стороны было прикреплено проволочное кольцо (ученый отнес эти погребения к богатым погребальным памятникам киевской знати). По одной из версий И.П. Шаскольского, «обе женщины были славянками, фибулы приобрели путем покупки и носили их просто под влиянием скандинавской «моды». И нельзя, в таком случае, не признать правоту известного археолога Седова, давно уже отметившего, что находки вещей скандинавского происхождения (скорлупообразные фибулы, широкие выпукловогнутые браслеты, плетеные браслеты, подвески) «не являются этноопределяющими». Эти вещи относятся к X в., подытоживал ученый, ко времени оживленных торговых связей Скандинавии с Восточной Европой, в результате которых скандинавские украшения, как свидетельствуют приладожские курганы, распростра­няются довольно широко среди финского населения лесной полосы Восточной Европы. Ныне убежденный норманист А.Н. Кирпичников, по праву рисуя грандиозные масштабы торговли на Балтике и в Восточной Европе, говорит, что «славянки носили скандинавские фибулы и салтовские стеклянные лунницы, булгары пользовались русским оружием, ара­бы употребляли русские шапки».

Но такому, вообще-то, естественному «интернационализму» в укра­шениях, оружии, одежде способствовала не только торговля, но и гра­бительские экспедиции, частые для того времени, благодаря чему вещи неоднократно меняли своих владельцев. Названными причинами объяс­няется присутствие в Гнездове, находившемуся на одной из оживлейнейшей торговой восточноевропейской магистрали, скандинавских женских украшений, а также возможным нахожлением среди его жи­тельниц скандинавок, тех же военных трофеев и, вместе с тем, тех же предметов торговли и обмена. А. Стальсберг отмечает наличие в Гнездове «удивительно большого числа парных погребений с ладьей»: 8-10 из 11. Совершенно справедливо заметив, что «муж и жена обычно не умирают одновременно», норвежская исследовательница напомнила известный рассказ Ибн Фадлаыа о похоронах знатного руса совместно с его рабыней. Но принять эту версию Стальсберг не решилась, т.к. у погребенных жен­щин имеются фибулы и множество бусин, что скандинавские археологи интерпретируют «как отличие свободных женщин». Хотя вместе с тем она констатирует, что убийство вдовы и ее похорон с мужем скандинав­ская история эпохи викингов не знает. В свете чего остается признать, что в парных погребениях с Ігадьей (а в них, надо сказать, отсутствуют следы вторичного погребения), рядом со своим хозяином покоится его рабыня (наложница), возможно, скандинавка. Д.А. Авдусин говорил о фактах разноэтничных парных погребений, например, мужчины-балта с женщиной-скандинавкой. При этом он подчеркивал: «Вряд ли стоит сомневаться, что женщина будет положена на костер в национальном наряде, а основным обрядом погребения может оказаться балтийкой». Стальсберг также обратила внимание на то, что ладейные заклепки из Гнездова «ближе к балтийской и славянской, нежели скандинавской традиции». Подобный факт также порождает серьезные сомнения в скандинавском этносе погребенных в ладьях, не имеющих, стало быть, к ним никакого отношения.

Ю.Э. Жарнов, объявив скандинавскими значительную часть захороне­ний Гнездова, вместе с тем указал, что керамика - основной датирующий фактор . Но вся керамика Гнездовского могильника, констатируют не сомневающиеся в норманстве варягов археологи А.В. Арциховский, Д.А. Авдусин и Т.А. Пушкина, «именно славянская», и она находится во всех погребениях, приписываемых скандинавам. А керамические свиде­тельства действительно занимают особое место в системе доказательств археологов: своей массовостью они служат, отмечал Арциховский, «на­дежнейшим этническим признаком». Именно они, позже как бы добав­лял Авдусин, имеют «первостепенное значение для этнических выво­дов». В этом случае важно отметить, что знаменитый сосуд с надписью кириллицей, сделанной в начале X в., был составной частью погребаль­ного инвентаря, обычно относимого к «норманскому». Сам же погре­бальный инвентарь (обряд), как известно, обусловлен «суммой религиоз­ных воззрений», это часть религии, которая «быстро не меняется». Но современные норманисты сосуду со славянской надписью, найденному якобы в захоронении воина-скандинава, отводят лишь роль опроверже­ния доказательства знакомства погребенного «с древнерусским языком или письменностью». Немаловажно заметить, что гнездовские гончарные сосуды близки к сосудам южнобалтийских и западных славян, что связано, отмечают археологи, с появлением в Гнездове группы западно­славянского населения.

Нельзя обойти вниманием погребения в камерах (середина и вторая половина X в.), обнаруженные в Ладоге, Пскове, Гнездове, Тимереве, Шестовицах под Черниговом, Киеве и объявленные как захоронения скандинавов, входивших в высший слой Руси. Об этой «истине» в по­следней трети ушедшего столетия настолько много говорили археологи (особенно В.Я. Петрухин, в «нормаыско-хазарской» концепции Киевской Руси которого этой «аксиоме» отведена одна из главных ролей), что она стала общим местом для всех рассуждений о скандинавской природе ва­ряжской руси354, рождала (как и те же фибулы) новые тому «доказатель­ства», а те, в свою очередь, другие. Западноевропейские ученые также связывают камерные погребения Восточной Европы со скандинавами. Но сейчас уже точно установлено (хотя это было ясно давно), что камер­ные гробницы Бирки IX в., на основании которых заключали о якобы норманском характере сходных погребений на Руси, не являются швед­скими (показательно, что установление данного факта нисколько не из­менило их скандинавской характеристики и не стало предметом разгово­ра в науке, необходимость в котором более чем очевидна). Одновремен­ные и подобные им захоронения открыты в Вестфалии, Чехии, Поль­ше, т.е. там, где скандинавов не было. А.Г. Кузьмин не сомневается, что «камерные погребения шли с континента в Бирку, а не наоборот» .

Истинное (а не кажущееся) число скандинавских предметов в русских древностях просто мизерно и в огромной массе других археологических находок практически равно нулю, что говорит о случайном характере их попадания в земли восточных славян. По заключению П.П. Толочко, «собственно скандинавских вещей на Руси не так уж и много», хотя в пер­вую очередь именно археологи (наши и зарубежные) говорят о постоянном проживание в ее пределах скандинавов, причем «нередко семьями, в го­родах и иногда сельских местностях». Справедливость слов Толочко видна прежде всего на материалах Киева и Новгорода, главных городов Руси, где норманнов должно было быть особенно много, и где они, ко­нечно, должны были оставить массу следов своего пребывания. Но эти следы отсутствуют. Так, в Киеве количество скандинавских вещей не превышает двух десятков, причем ни одна из них не имеет отношение к IX в. Эта цифра особенно примечательна на фоне утверждений зарубеж­ных ученых об основании Киева норманнами, уверенности Е.А. Мельни­ковой в том, что «вместе с Олегом в Киеве, вероятно, впервые появился постоянный и значительный контингент скандинавов». Примерно столько же скандинавских предметов, сколько найдено в Киеве, обнару­жено в Шестовице, где, учитывая дружинный характер поселения, заме­чает Толочко, их, казалось бы, «должно быть особенно много». В знаменитом Гнездове, в котором на Западе видят «анклав викингов», север­ные изделия встречаются, добавляет ученый, не чаще, чем западносла­вянские, восточные или западноевропейские.

В отложениях Новгорода предметов, увязываемых со скандинавами, найдено еще меньше, чем в Киеве. В процентном отношении их число (а все они не старше рубежа Х-ХІ вв.), заключает М.В. Седова, ничтожно «по сравнению с находками славянских, финно-угорских и балтских из­делий...». Даже норманисты относят эти находки к категории «случай­ных». При том, что они же утверждают, что Новгород был основан скан­динавами, что он являлся «основной базой норманнов в Восточной Евро­пе», что в нем в конце X - первой половине XI в. находился постоянный «больший или меньший контингент скандинавов: дружинников новго­родских князей и наместников великого киевского князя, новоприбыв­ших искателей богатстве и славы, торговых людей». Практическое от­сутствие скандинавских вещей в слоях Новгорода тем более поразительно, что для его культурных напластований характерна, отмечают специалис­ты, «исключительная насыщенность древними предметами». В связи с чем «коллекция предметов, собранная на раскопках в Новгороде за 1932-2002 гг., насчитывает в общей сложности более 150 тыс. изделий...», причем в это число не включен массовый керамический материал.

Известно, какой глубочайший след, видимый и в наши дни. оставили норманны в истории тех народов, на территории которых они селились. Так, указывал Д. Щеглов, пребывание норманнов во Франции отразилось «в десятках названий местностей...». Современные зарубежные исследо­ватели констатируют, что «даже сегодня отзвуки» скандинавского языка слышны в нормандском диалекте французского языка. По их же словам, «некоторые города, такие, как Quettehou и Houlgate, сохранили названия, которые присвоили им основатели-викинги тысячу лет навлд», а «из 126 деревень на о. Льюис - одном из внешних Гебридских островов (Ве­ликобритания) - 110 имеют либо чисто скандинавское название, либо какое-то его подобие». Восточная Англия, подвергшаяся датской колонизации и где в 886 г. по мирному договору предводителя датчан Гутрума с англосаксонским королем Альфредом Великим был основан Данелаг (по-английски Дэнло, Дейнло, «облаегь датского права»), до сих пор несет на себе ярко выраженный скандинавский отпечаток. А в вос­точном графстве Линкольншир «более половины современных названий деревень имеют скандинавское происхождение». Х. Ловмяньский, со­общая, что «в целом в Дэнло выявлено огромное число топонимов скан­динавского... происхождения», поясняет: в Линкольншире «они превос­ходят число английских названий». Шведский ученый И. Янссон отме­чает, что в Британии и Ирландии скандинавы «оказали значительное влияние на английский язык и местную топонимику». Ничего подоб­ного русская история и русский язык не знают совершенно, и ни один из городов Руси не носил скандинавского названия. Хотя, как неоднократно подчеркивает ПВЛ, варяги активно занимались градостроительством (862, 882, 988). А это, в свою очередь, заставляет повторить вопрос, за­данный норманистам в 1876 г. П. Бурачковым: «Если Олег начал ставить города и посадил в них варягов-князей... то почему самые города полу­чили названия славянские, а пороги - норманские?». И на Руси, ко­нечно, была бы совершенно иная топонимическая картина, если бы все было так, как рисовал М.П. Погодин: Рюрик велел норманнам «по ис­конному обычаю норманнов, рубить везде города или крепости...», или как воображал себе С. Рожницкий: скандинавы «только с того и начинали свою деятельность, что рубили города, могущие служить защитой их гос­подства над иноплеменным племенем».