Путешествие Феди Карасика: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ты чего, девчонка, что ли? — изумился Петрик.

— Ну дай арбуз, — не унимался цыганенок.

— Пожалуйста, — снял со своей головы кружалку от арбуза и надел цыганенку Федя.

— Ты балда! Балда! — Бросив корку в Волгу, цыганенок побежал по песку в сторону шатра.

— А ведь это и правда девчонка! — весело смотрел вслед удиравшему «святому духу» Петрик. — Слышал, как она завизжала: «Балда! Балда!..» Ну ладно, домой пора. Ты закидню собери пока, а я палатку…

Да, пора. Пока через займище пройдут, потом в озере Зеленом искупаются, в воложке тоже… Хоть бы к вечеру домой попасть. Мама, наверное, уже беспокоится: все-таки две ночи на Волге ночевали. А завтра, может, на бахчу надо идти. В Осиновское съездить бы на лодке. Время-то еще есть, больше месяца до первого сентября. Не очень-то Федя любит ходить на бахчу. Километров семь по степной дороге, под солнцем — радости мало. Тем более когда еще арбузов и дынь спелых нет. Скоро они созреют, но пока зеленоваты. На барже-то повезли с опытной станции, наверное… Нет, на бахчу не хочется. Вот съездить бы куда подальше. В Волгоград, например… Александр Трофимович — учитель — об открытии памятника на Мамаевом рассказывал.

У него там брат погиб во время войны. И у Петрика — дедушка. Только, где дедушку Петрика захоронили — неизвестно. А вот если бы прочитать в пантеоне Славы все фамилии, что там записаны, может, и дедушка Петрика найдется.

Мысли в голове Феди Карасика текут и текут. То их перебьет каким-нибудь разговором Петрик, то отвлекут поиски фонарика. Но вот наконец и собрались. Можно идти.

Взвалив рюкзаки на плечи, друзья по влажной кромке песчаного берега тронулись вдоль Волги на Песчанку, домой.

Глава вторая,

в которой рассказывается о Петькином отце — почтальоне-волшебнике, с которого все и началось

На следующий день, утром, Федя, проснувшись, услышал, как внизу в амбаре кто-то ходит. Загремело, упав с поленницы дров, полено, что-то недовольно буркнул мужской голос. «Отец», — догадался Федя. Повернувшись со спины на живот, он глянул в голубой прямоугольник неба, очерченный проемом чердачной двери сеновала, и увидел, что желтое июльское утро уже разгорелось.

На подушках в наволочках розами посапывали братишка и сестренка. Федя прильнул глазом к щели между досками: внизу, в амбаре, увидел отца. Отец держал на сгибе одной руки несколько поленьев и другой рукой накладывал еще; сухие, щепастые, с перекрученными волокнами, они гулко стучали.

Значит, мама затопила печь, значит, будут сегодня пироги. В выходной день мама всегда печет пироги.

Федя, стараясь не разбудить братишку с сестренкой, подползает на четвереньках к двери, выглядывает. Синее летнее небо сразу распахивается перед ним. Под этим небом уместился весь поселок Песчанка, и воложка, и займище за воложкой, и за леском займища поблескивающая плесами Волга, и крутой, гористый берег с той стороны реки. Федя видит водонапорную башню, корпуса стеклотарного завода, чуть левее — приземистые пузатые баки нефтебазы города-соседа.

С сеновала, а так много и далеко видно!

Пока что Федя, кроме Песчанки и ее окрестностей, нигде не был. Да и какие у него дела в мире: ходить в школу! Она — вон, рядом, через три улицы: двухэтажное старинное здание, вытянувшееся на целый квартал. Ну еще — Волга и озера в займище, куда они с мальчишками ходят на рыбалку или купаться, степь за Песчанкой, кустарниковые молодые кулисы, посадки такие, за кулисами — бахчи. Весной, летом и осенью там много работы. Главную, конечно, делают мама с папой, но и Феде с сестренкой и братишкой достается. То целыми днями под знойным небом сажали в борозды арбузные, дынные, подсолнечниковые семечки, то рыхлили мотыгами землю. Ждали. Сначала из земли проклюнулись ладошки-листочки будущих арбузных плетей. Потом зелеными змейками поползли по земле и плети… Пололи бахчу. Очень утомительно чуть ли не целый день ползать на коленях по комьям вспаханной и уже засохшей земли, вырывать, подкапываясь пальцами под корни, траву. И чего эта трава растет на бахче!? Никто ее не сажал, не сеял, а она лезет из земли, кустится над жиденькими, робкими ростками подсолнечника, тыквы.

В дни прополки у Феди, у мамы, у отца, у Костика и у Женьки ладони к вечеру становятся черно-зелеными: черными — от земли, зелеными — от травы… Но зато осенью, уже в конце августа, на бахчу идти интересно. Словно камни-голыши, круглые, обкатанные, — по всему полю арбузы. Полосатые, матово-черные, белые. А в сторонке в два ряда — дыни, нежатся на солнце, подставляют свои бока, словно вбирают в себя солнечное тепло, чтобы самим стать продолговатыми солнцами.

Сегодня и завтра на бахчу идти незачем, сегодня и завтра можно бы сходить на Зеленое озеро, но вот проспал Федя! Эхма! Соня!.. И Петька чего-то не пришел. Уж если не на озерах, так хоть на мосту через воложку рыбешек половить бы…

Возле Песчанки через воложку в займище переброшен деревянный наплавной мост. На мосту во всю его более чем полукилометровую длину по утрам и вечерам сидят, стоят, лежат рыбаки, совсем маленькие — от пяти лет и совсем старые — наверное, до ста лет. Если над воложкой гуляет ветер, волны раскачивают мост, он скрипит досками, принимая на себя каскады брызг. Но летом ветры бывают редко. Летом мост становится для всех купальней. Целыми днями под пронзительно синим небом лежат на мосту, сливаясь телами с серыми, отгпаженными и отшлифованными водой досками, сваями, мальчишки. Ныряют в прохладную, стеклянно-спокойную воду, резвятся. И про обед забывают, и про родителей забывают, и про все на свете забывают. Вот какой мост есть у мальчишек в Песчанке!

Федя спускается на землю по лестнице, приставленной к амбару снаружи.

— Федя, а ну-ка подними, — просит отец, остановившись в дверях амбара. У него в руках большая охапка дров; какое-то непослушное полено, — наверно, то самое, что разбудило Федю, — выскользнуло из рук отца и лето перед его ногами.

Федя бежит к отцу, поднимает полено и несет его, шагая следом за отцом, в дом.

И в этот-то момент, когда они подходили к крыльцу дома, а в ногах у них, повизгивая от радости встречи с Федей, вертелся белый лохматый Шарик, и произошло то событие, которое потом все заботы дня, и всех ближайших, и даже всего Фединого лета, оставшегося у него от каникул, повернуло на неожиданную, радостную и тревожную дорогу.

Щелкнула щеколда калитки, в ней показался почтальон — Петькин отец Василий Иванович Моисеенко. Федя каждый раз, когда видел на улице вышагивающего от дома к дому Василия Ивановича с толстой от писем и газет сумкой на спине, преисполнялся уважением к нему. Поноси-ка по песчаным улицам поселка такую тяжелую сумку день- деньской. Ведь Василий Иванович немолодой уже. Худощавый, в больших сапогах и зимой и летом, он разносил людям письма, газеты, телеграммы.

Не обращая внимания на кинувшегося ему под ноги с громким и яростным лаем Шарика, — сапоги Василия Ивановича псу не по зубам! — почтальон рылся в сумке и говорил Фединому отцу:

— Письмо вам, Алексей Степанович!

Отец поздоровался с Василием Ивановичем и сказал:

— Федя, возьми письмо, — А потом почтальону: — Спасибо тебе. Заходил бы к нам как-нибудь вечерком без этой своей сумки.

— Загляну, — согласился Василий Иванович. — Шапку к зиме надо сделать сыну. Курпяйчик на неделе купил нечаянно.