— Зачем это мне смотреть на вас?
К ним подходит официант.
— Что прикажете подать, сеньор? — Шерон гасит сигарету и тут же закуривает другую.
— Запишите на меня. Мне — обычное. А даме повторите.
Официант уходит.
— Посмотрите на меня.
— Ну, смотрю.
— Как, по-вашему, люблю я свою дочь?
— Откровенно говоря, трудно поверить, что у вас взрослая дочь.
— Я скоро стану бабушкой.
— Его ребенок?..
— Да.
Он молод, очень молод и в то же время очень стар. Но не так, как она ожидала. Она думала, что его состарила развращенность. А он постарел от горя. Она смотрит в лицо страданию.
— Неужели вы думаете, что я отдала бы дочь за насильника?
— Вы могли не знать этого.
И он смотрит. Но толку от этого мало.
— Слушайте! Меня там не было. Но Виктория клянется, что это он. И прошла она через такое, дорогая моя, через такую грязь, что хватит с нее, довольно! Извините меня, сударыня, но мне совершенно безразлично, что станет с вашей дочерью. — Пауза. — Она ждет ребенка?
— Да.
— Чего же вы от меня хотите? Оставьте нас в покое. Нам больше ничего не нужно — только чтобы нас оставили в покое.
Шерон молчит.
— Слушайте! Я не американец. У вас там полно всяких адвокатов и прочих, почему же вы меня донимаете? Зачем мне все это дерьмо?.. Простите… Да что я такое? Я индеец, итальяшка, испанчик, ниггер — любая кличка подойдет. У меня здесь небольшое дело, и у меня Виктория. Я, сударыня, не хочу, чтобы она еще раз прошла через все это дерьмо… простите, сударыня… Нет, я ничем не могу вам помочь.
Он порывается встать: ему не хочется плакать при ней. Шерон удерживает его за руку. Он садится, прикрыв лицо ладонью.
Шерон вынимает свой бумажник.
— Пьетро, можно мне вас так называть, ведь я гожусь вам в матери. Мой зять ваш ровесник.
Он подпирает голову и смотрит на Шерон.
Она протягивает ему фотографию — ту, где я и Фонни.
— Вот, посмотрите.
Он не хочет смотреть, но все-таки смотрит.
— Вы могли бы изнасиловать женщину?
Он переводит на нее взгляд.