— Да. Он чувствует себя хорошо. Шлет всем привет.
— Не очень его там прижимают? Я потому об этом спрашиваю, что тебе он может сказать такое, чего мне не скажет.
— У влюбленных вечные тайны, — сказала Адриенна, положила ногу на ногу и улыбнулась.
Я не собиралась схватываться с Адриенной, во всяком случае с места в карьер. Мистер Хант тоже не обратил внимания на ее слова, он смотрел на меня.
Я сказала:
— Ему там тошно, это сразу заметно. А как же иначе? Но он сильный. Он много читает, он занимается. — Я посмотрела на Адриенну. — Ничего, о нем не беспокойтесь. Но его надо вызволить оттуда. — Фрэнк хотел сказать что-то, но Шейла опередила отца:
— Читал бы и занимался бы вовремя, тогда не попал бы туда.
Я только открыла рот, но Джозеф быстро заговорил:
— Ты пиво привез? А то у меня есть джин, а еще виски и коньяк. — Он усмехнулся во весь рот. — Больше ни на что не рассчитывай. — Потом повернулся к миссис Хант: — Надеюсь, дамы не станут возражать?
Миссис Хант улыбнулась.
— Возражать? Фрэнка наши возражения мало трогают. Он как хочет, так и поступает. А о других подумать — ему это и в голову не придет.
— Миссис Хант, — сказала Шерон. — Чем вас угостить, милочка? Могу предложить вам чай или кофе. У нас есть и мороженое… и кока-кола.
— …и лимонад, — сказала Эрнестина. — Хотите, угощу вас мороженым с содовой? Пойдем, Шейла, поможешь мне. Сиди, мама. Без тебя справимся.
Она утащила Шейлу на кухню.
Мама подсела к миссис Хант.
— Господи, господи! — сказала она. — Как время-то летит! Ведь с тех пор, как нагрянула эта беда, мы и не виделись.
— Ах, не говорите! Я, того и гляди, слягу. Бегаю по Бронксу из конца в конец, все ищу, на чей надежный юридический совет положиться. Обращалась к людям, с которыми работала… один из них член городского совета, он буквально всех знает и может нажать кое-где… к нему, знаете ли, все обязаны прислушиваться. Но это съедает все мое время, а доктор говорит, что я должна беречь себя, что нельзя давать сердцу такую непосильную нагрузку. Он говорит: миссис Хант, помните, что, как ни нужна вашему сыну свобода, без матери ему тоже не обойтись. Но, знаете, мне это все ни к чему. О себе я не беспокоюсь. Господь помогает мне не пасть духом. Я молюсь, молюсь и молюсь, чтобы господь отверз глаза его. Денно и нощно только об этом. Но вдруг осеняет меня мысль: а может, господь именно таким путем заставит моего сына задуматься о своих грехах и вручить душу свою Иисусу.
— Может, вы и правы, — сказала Шерон. — Неисповедимы пути господни.
— Да, да! — сказала миссис Хант. — Он, возможно, и вас подвергнет испытанию. Господь не оставляет детей своих.
— А как вам показался адвокат, — спросила Шерон, — мистер Хэйуорд, которого подыскала Эрнестина?
— Я с ним еще не виделась. Времени нет к нему съездить. Но Фрэнк его видел.
— А как вы считаете, Фрэнк? — спросила Шерон.
Фрэнк пожал плечами.
— Он белый, выучился на юриста, есть у него эти степени. Не мне вам говорить, что этим хреновым степеням грош цена.
— Фрэнк, ты разговариваешь с женщиной, — сказала миссис Хант.
— Вижу. Надо же вносить приятное разнообразие в жизнь… Так я говорю, что все это ни хрена не стоит и мы еще, может, расстанемся с ним. С другой стороны, для белого он вроде ничего. Сейчас не очень задается, потому что брюхо пустое, а набьет его, тогда посмотрим, как он себя поведет. Слушай, друг, — сказал он Джозефу, — как ты думаешь, нужно мне, чтобы жизнь моего сына оказалась в руках этих холощеных кобелей? Ей-богу, лучше живьем сгореть. Это мой единственный сын. Слышишь? Мой единственный сын. Но мы все в руках белых, хотя я знаю и черных молодчиков, с которыми держи ухо востро.
— Но я тебе сто раз говорила, я тебе сто раз говорила! — воскликнула миссис Хант. — Такая нетерпимость опасна! Ты исполнен ненависти! Если ненавидеть людей, они ненавистью тебе и воздадут. Как услышу от тебя такие слова, так у меня сердце разрывается и я дрожу за сына, который сидит в темнице, откуда только любовь к господу и может его вывести… Фрэнк, если ты любишь Фонни, забудь про ненависть, забудь! Она падет на голову твоего сына и убьет его!
— Фрэнк ведь не призывает всех ненавидеть, миссис Хант, — сказала Шерон. — Он только говорит правду о нашей жизни в нашей стране, и понятно, почему это его так огорчает.
— Я полагаюсь на господа, — сказала миссис Хант. — Я знаю, что он печется обо мне.
— А я не знаю, чего господь бог ждет от человека, когда у его сына случилась беда. Твой бог распял своего сына и, наверно, был рад, что отделался от него, но я не такой. Думаешь, я пойду на улицу и брошусь целоваться с первым попавшимся мне белым полисменом? Так вот нет! Но в тот день, когда мой сын выйдет на свободу из этой поганой преисподней, я, мать вашу за ногу, буду исполнен любви. Я опять возьму моего сына обеими руками за голову и, так вашу мать, с любовью посмотрю ему в глаза. Да, в тот день сердце мое переполнит любовь. — Он встал с дивана и подошел к своей жене. — А если так не будет, тогда запомни: проломлю я кому-нибудь голову. И если услышу от тебя еще хоть слово про этого Иисуса, с которым ты уже столько лет путаешься, тогда тебе первой голову проломлю. Путаешься с этим еврейским ублюдком, вместо того чтобы о сыне думать.