Третий рейх. Дни войны. 1939-1945: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

За зимние месяцы 1939—1940 гг. Гиммлер создает громоздкие бюрократические структуры для управления этим процессом, привлекая для проведения подготовительных работ Расово-политическое управление НСДАП и Главное управление расы и переселений СС. И почти сразу же начинаются колоссальные принудительные популяционные сдвиги: изгнание поляков с включенных в состав рейха территорий и идентификация и «репатриация» на смену им фольксдойче из других частей Восточной Европы.

Онемечивание включенных в состав рейха территорий началось, когда 88 000 поляков и евреев, арестованных в Познани в первой половине декабря 1939 г., были посажены в поезда и отправлены в генерал-губернаторство. Из них были отобраны физически здоровые люди для отправки на принудительные работы в Германию. Никаких компенсаций за потерю имущества и недвижимости, находившихся в их владении частных предприятий, фирм или иных активов им выплачено, разумеется, не было. Условия высылки, принимая во внимание разгар зимы, нехватку теплых вещей, транспортировку в продуваемых ветром кузовах грузовиков, были просто нечеловеческими. Когда один из таких битком набитых людьми составов прибыл в Краков в середине декабря 1939 г., встречавшие его чиновники вынуждены были изымать из товарных вагонов тела 40 детей, замерзших в дороге[52]. Доктор Клюковский принимал эвакуируемых из Познани в своей больнице в Щебжешине, это было в середине декабря 1939 г.: 160 из них, «рабочим, фермерам, учителям, мелким служащим, банкирам, торговцам было дано 20 минут на сборы, а после этого их погрузили в неотапливаемые железнодорожные вагоны... Немецкие солдаты вели себя чрезвычайно жестоко. Один из больных, поступивших ко мне в больницу, бухгалтер по профессии, было избит так, что ему потребовалась срочная и продолжительная госпитализация»[53]. Еще одна группа из 1070 высланных прибыла 28 мая 1940 г. Как пишет Клюковский, люди находились в «ужасном состоянии, они полностью покорились судьбе, в особенности те, чьи дети были отобраны у них и направлены в рабочие лагеря»[54]. Депортации продолжались, Клюковский и его единомышленники отчаянно пытались раздобыть хоть какую-то еду для больных, организовать медицинское обслуживание и разместить их по прибытии. К концу депортаций, т.е. к началу 1941 г., из Познани было выслано в общей сложности 365 000 человек. Подобные акции происходили и в других частях бывшей Польской республики. Всего жертвами депортаций стали более миллиона человек, треть из которых были евреи. Все они потеряли собственность, активы и имущество. «Сотни людей, бывших фермерами, — писал Клюковский, — вмиг оказались нищими»[55].

Одним из свидетелей прибытия поляков, высланных в генерал-губернаторство, был Вильм Хозенфельд, офицер вермахта, из-за слабого здоровья служивший в нестроевых частях. Хозенфельд родился в Гессене в 1895 г. и большую часть жизни проработал школьным учителем. В армию его призвали лишь в начале войны. Сначала он состоял в организации немецкой молодежи, потом, уже в 1933 г., вступил в ряды коричневорубашечников, кроме того, вступил в Национал-социалистических союз учителей, а в 1935 г. — в НСДАП. Но, будучи ревностным католиком, Хозенфельд уже в середине 1930-х гг. стал понимать, что нацизм идет вразрез с его верой. Его открытое несогласие с нападками Альфреда Розенберга на христианство серьезно осложнило его положение в НСДАП. 26 августа 1939 г. Хозенфельд был призван в армию и направлен в Польшу, где месяц спустя ему было поручено создать лагерь для военнопленных. Непоколебимая вера в Христа польских узников потрясла его и вызвала глубочайшее сочувствие. После беседы с депортированными поляками в середине декабря Вильм Хозенфельд был буквально шокирован услышанным от них. Этот немецкий офицер стал тайно передавать им пищу и конфеты для детей. 14 декабря 1939 г. он в дневнике описал свои впечатления:

Однако очень немногие немцы придерживались мнения Вильма Хозенфельда. Он доверял своему дневнику факты многочисленных арестов и злодеяний против поляков. Как-то его сослуживец, тоже офицер, сказал ему, что однажды задал риторический вопрос сотруднику гестапо: «И вы думаете, что такими методами вы склоните их к сотрудничеству? Вернувшись из концентрационных лагерей, они будут злейшими врагами немцев!» «Это верно, — ответил гестаповец, — А вы полагаете, что они вернутся оттуда? Их просто-напросто всех перестреляют при попытке к бегству»[57]. Предвидя возражения Геринга, который был обеспокоен тем, что пресловутая программа переселения нанесет непоправимый ущерб военной экономике, Гиммлер в течение 1940 г. распорядился выслать из рейхсгау Вартеланд свыше 260 000 поляков, кроме того, многие тысячи их были высланы и из других гау, в частности из Верхней Силезии и Западной Пруссии. Отметая в сторону бюрократические возражения Имперского министерства внутренних дел, что, дескать, вполне можно было ограничиться переводом поляков в категории неполноценных и никуда не переселять, верхушка СС в Вартеланде сумела убедить местного гаулейтера Грейзера составить список фольксдойче. Поляков, считавшихся подходящими для онемечивания, собирались включить в упомянутый список, предоставив им соответствующие привилегии. 4 марта 1941 г. эту систему распространили на все оккупированные территории[58].

Вскоре возникла целая бюрократическая система оценки всех подлежавших онемечиванию согласно этническим, языковым, религиозным и другим критериям. СС в том, что те поляки, кто оказывал сопротивление, вероятно, могли «иметь существенную долю нордической крови, которая в сочетании с чисто фаталистической славянской чертой обеспечивала их способность на совершение волевых поступков». Предлагалось решение проблемы — изъять детей из таких семей, с тем чтобы помочь им избежать дурного влияния их пропольски настроенных родителей. Кроме того, весной 1941 г. были закрыты все польские приюты на территории генерал-губернаторства, а дети отправлены в «старый рейх». Как указывал Гиммлер в составленной им и одобренной Гитлером докладной записке от 15 мая 1940 г., это «устраняло опасность того, что неполноценные пришельцы с востока... могли оказать негативное влияние на людей чистой крови»[59]. Тысячи польских детей, которых сочли пригодными для онемечивания, отправили в спецлагеря в рейхе. Им дали немецкие имена и выдали удостоверяющие личность документы (включая поддельные свидетельства о рождении), после чего направили на шестимесячные курсы изучения немецкого языка, и за эти полгода выбивали из них все воспоминания прошлого, заменяя их началами нацистской идеологии. Многие из детей на самом деле были сиротами, их родители были либо расстреляны, либо высланы в рейх на принудительные работы; часть детей просто схватили на улице сотрудники немецкой полиции, патрули СС или добровольцы из числа женщин из нацистской организации «Народная благотворительность», которая и занималась частью этих детей в возрасте, как правило, от 6 до 12 лет (тех, кто был младше 6 лет, а таких было немало, направляли в эсэсовские приюты «Лебенсборн»). Впоследствии их передавали в идеологически надежные немецкие семьи. Все это в конечном итоге привело к созданию своего рода официально санкционированного черного рынка грудных и маленьких детей, за которыми гонялись бездетные немецкие пары, готовые усыновить их и воспитать из них немцев. 80% высланных детей так и не возвратились в прежние польские семьи.

Понимая, что и Гитлер, и Гиммлер стремились к наиболее скорому онемечиванию присоединенных к рейху территорий, гаулейтер Данцига — Западной Пруссии Форстер без разбора вносил целые деревни и небольшие города в официальный список этнических немцев. Один офицер, участвовавший в мероприятиях по переселению, вспоминал после войны, что, когда местный бургомистр или руководитель местного отделения НСДАП противился выполнить приказ Форстера, не желая записать 80% населения в качестве немцев на том основании, что упомянутые 80% были фактически поляками, Форстер являлся на место и самолично вносил коррективы. Находились и такие, кто наотрез отказывался из поляка превратиться в немца, но подобные возражения в расчет не принимались — их все равно регистрировали как немцев. К концу 1942 г. в результате перечисленных акций в Данциге — Западной Пруссии было рассмотрено 600 000 таких заявлений.

Генерал-губернатор Франк все чаще высказывал недовольство тем, что вверенный ему регион использовался как место свалки для нежелательных поляков. Уже в конце октября 1939 г. планировалось возрастание числа жителей генерал-губернаторства до 10-13 миллионов к февралю 1940 г. С мая 1940 г. с санкции Гитлера Франк отказался от прежней политики оценки генерал-губернаторства как базиса для создания сильно уменьшенного польского государства и стал готовиться к его будущему включению в долгосрочной перспективе в состав рейха. В соответствии с этой новой целью Франк подумывал о подведомственной ему области как германской колонии, управляемой назначенцами из местных жителей и служащей источником дармового труда из среды необразованных поляков. «Мы задумываем здесь создание самой крупной в истории империи», заявил он в ноябре 1940 г.[60]При всей его неприязни к недосягаемым для него полномочиям СС, Франк ретиво следил, чтобы поляки были исключены из системы правозащиты. «Поляк, — утверждал он в декабре 1940 г., — должен чувствовать, что мы здесь не строим для него правовое государство, и главной его обязанностью должны быть добросовестная работа на нас и примерное поведение». Хоть для поляков на включенных в состав рейха территориях и были введены определенные правовые институты, но они так и не устранили творимый против них произвол первых месяцев немецкой оккупации. Поляки подвергались самым строгим наказаниям за ничтожные проступки, хотя соверши аналогичный проступок немец, тот отделался бы формальным наказанием вроде штрафа, но никак не отправкой в концлагерь или на тяжелые работы, не говоря уже о смертной казни. Ни о каких обжалованиях и речи не было, а за оскорбление или просто критическое высказывание в адрес германских властей запросто можно было схлопотать и смертную казнь. Официально введенные в декабре 1941 г. эти меры узаконили фактически творимый произвол. Поляки были и оставались гражданами второго сорта, обязанными лишь снимать головные уборы перед немецким начальством и прислуживать новой власти.

Программа онемечивания началась с Вартеланда на основании того, что эта территория до 1918 г. являлась частью Пруссии, хотя из проживавших на ней в 1939 г. лишь 7% были этническими немцами. Еще при Бисмарке в XIX в. предпринимались усилия для сохранения немецкой культуры в польской части Пруссии и всеми способами подавлялось чувство национальной идентичности у поляков. Но упомянутые меры не шли ни в какое сравнение с тем, что началось с 1939 г. Были закрыты польские школы, театры, музеи, библиотеки, книжные магазины, газеты, одним словом, все польские культурные учреждения, было даже запрещено общение на польском языке. Полякам запрещалось иметь патефоны, телефоны и фотоаппараты, если же кому-нибудь из них вздумалось бы сходить в немецкий театр, такой шаг карался арестом и заключением в концлагерь. Исчезли прежние польские названия административных районов и населенных пунктов, вместо них появились немецкие. Иногда их просто дословно переводили с польского языка на немецкий, в других случаях населенный пункт называли в честь какой-нибудь известной личности из местных, однако везде, где возможно, возвращались к прежним немецким названиям, бывшим в обиходе до 1919 г. Меняли на немецкие и названия улиц. Ставленник Гитлера Грейзер объявил войну католической церкви, т.е. институту, который на протяжении столетий в огромной степени способствовал сохранению и упрочению польского национального самосознания. Конфисковывались фонды католической церкви, принадлежавшая ей собственность, распускались ее организации. Подвергались арестам многочисленные представители духовенства, монахи, епархиальные и клерикальные служащие, их высылали в «генерал-губернаторство», бросали в концентрационные лагеря в рейхе или же просто расстреливали. Всего в концлагере Дахау оказались около 1700 польских священников: половина из них не пережила заключение. Грейзера подталкивали к проведению этой политики не только Гейдрих и Борман, но и глава его административного аппарата Август Эгер, сделавший себе имя в 1934 г., когда ему было поручено нацифицировать евангелическую церковь в Пруссии. К концу 1941 г. польская католическая церковь была, по сути, объявлена вне закона в Вартеланде. Вартеланд принадлежал к числу более или менее онемеченных областей в сравнении с остальными оккупированными территориями, несмотря на энциклику, выпущенную Папой Римским еще 27 октября 1939 г., где понтифик выступил против преследования католиков[61].

На польскую культуру обрушивались с нападками и на территории генерал-губернаторства. На 27 октября 1939 г. был арестован бургомистр Варшавы (позже его расстреляли), а 6 ноября были подвергнуты аресту 182 преподавателя университета и других учебных заведений Кракова. Университетскую и институтскую профессуру бросили в лагерь Заксенхаузен. «Поляки, — цинично разглагольствовал Франк, — не нуждаются ни в университетах, ни в средних школах, ни в образовании вообще: польские земли должны быть превращены в интеллектуальную пустыню». «Для поляков, — заявил он 31 октября 1939 г., — единственной возможностью получения образования должна быть та, которая наглядно показала бы им все ничтожество принадлежности к своему этносу»[62]. Франк позволял для поляков только рассчитанные на невзыскательные вкусы примитивные развлечения, как например, эротические представления, оперетту и алкоголь. Исполнение произведений польских композиторов (включая Шопена) запрещалось, польские национальные памятники были взорваны или снесены. Одновременно с запретом и осквернением польских святынь шла массированная атака на польский язык. В Щебжешине пошли дальше — 20 ноября 1939 г. власти закрыли две местные средние школы. Вскоре после этого немецкая администрация объявила вне закона все стандарты образования в местных начальных школах. 25 января 1940 г. доктор Клюковский отметил: «Сегодня немцы приказали руководителям школ изъять у учащихся все учебники на польском языке, включая пособия по истории и географии. И во всех школах Щебжешина ученики сдавали книги... Я просто в шоке от этого»[63]. Дальше было еще хуже, потому что 17 апреля 1941 г., как он вспоминает, «немцы изъяли с чердака средней школы все книги и учебные пособия. Потом собрали их на детской площадке в кучу и сожгли»[64]. Польские учителя и просто образованные люди приложили максимум усилий для организации неофициальных тайных занятий, вследствие геноцида интеллектуальной элиты страны подобные попытки были малочисленными, хотя их символическую значимость трудно переоценить. День за днем Зыгмунт Клюковский делал записи в дневнике. Заметки эти пестрели убийствами польских писателей, ученых, художников, музыкантов и представителей интеллигенции, многие из которых были его друзьями. «Многие погибли, были убиты, — отмечал он 25 ноября 1940 г., — а еще большее число их гибнет в немецких лагерях»[65].

Кроме того, что «пригодных» поляков второпях переделывали в немцев, масса фольксдойче спешила завладеть сельскохозяйственными фермами и промышленными предприятиями, отобранными у поляков. Уже в конце сентября 1939 г. Гитлер особо подчеркнул необходимость «репатриации» этнических немцев из Латвии и Эстонии, а также из отошедших к Советскому Союзу областей в восточной части Польши. На протяжении нескольких месяцев Гиммлер предпринимал шаги для исполнения указаний фюрера. Несколько тысяч этнических немцев перебросили во вновь присоединенные области из генерал-губернаторства, но большинство отправлялось из областей, находившихся под управлением СССР, как и было предусмотрено международными договоренностями, достигнутыми Гиммлером. Очень много немецких поселенцев прибыло в генерал-губернаторство и присоединенные к рейху территории в начале 1940 г., а 400 000 поляков были выброшены из своих домов уже начиная с марта 1941 г. с тем, чтобы немецким переселенцам было где жить. В течение следующих месяцев и лет 136 000 этнических немцев прибыли из восточной Польши, 150 000 из Балтийских государств, 30 000 из генерал-губернаторства и еще 200 000 из Румынии. Их убедили уехать посулами лучших условий жизни, запугав перспективой притеснения Советами и румынскими националистами. К маю 1943 г. приблизительно 408 000 были переселены в Вартеланд и другие присоединенные к рейху области Польши, а еще 74 000 прибыли в «старый рейх»[66].

Для отсортировки наиболее пригодных для рейха переселенцев 50 000 из общего числа в полмиллиона иммигрантов были помешены в пересыльные лагеря, которых на пик переселенчества было создано более 1500, где их подвергли расовой и политической проверке. Этот процесс был одобрен лично Гитлером 28 мая 1940 г. Условия в лагерях, под которые нередко отводились фабричные здания, монастыри или другие общественные здания, захваченные у поляков, были далеки от идеальных, хотя предпринимались усилия для сохранения семей и даже выплачивались компенсации за оставленное имущество. Эксперты из Главного управления СС расы и переселений, расположенного в Лодзи, приезжали в лагеря, чтобы на месте заняться отбором и изучением иммигрантов. Пройдя ускоренные месячные курсы основ расово-биологической оценки, сотрудники гиммлеровского ведомства получили конкретные указания, включавшие 21 физический критерий (15 из которых относились к области физиогномики). Надо сказать, что упомянутые критерии были весьма грубыми, приблизительными. Иммигранты проходили медосмотр, в частности обследование легких, включая рентген, затем их фотографировали, подробно расспрашивали об их политических взглядах, семье, работе, интересах. Классификация варьировалась от «весьма пригодного», «с явным присутствием нордических черт» до лиц «с ярко выраженным проявлением слабоумия и дурной наследственности» и «лиц, совершенно непригодных»[67]. Отсортирование потенциальных кандидатов существенно замедляло процесс осуществления программы переселения. В целом, к декабрю 1942 г., поселенцы составляли 20% работавших на захваченных территориях, граждане собственно Германии (рейхсдойче — Reichsdeutsche) — 8%, фольксдойче — 51% и доверенные лица, действовавшие по поручению вооруженных сил, — еще 21%. Из 928 000 ферм, расположенных в этих районах, 47 000 были заняты поселенцами; 1,9 миллиона гектаров из общего количества в 9,2 миллиона гектаров земель, отторгнутых у поляков и переданных немцам. Но из этих 1 миллиона 250 тысяч поселенцев только 500 000 были к этому времени действительно переселены; огромное большинство по-прежнему находилось в разного рода лагерях, причем тысячи людей провели там уже около года. 3 миллиона человек на присоединенных территориях были зарегистрированы как немцы, но на территории Великогерманского рейха все еще оставалось 10 миллионов поляков. Не вызывало сомнения, что программа онемечивания была далека от полного завершения, даже на четвертый год с начала осуществления.

Программа продолжалась в течение всего 1943 г., Гиммлер начал действовать по этой же схеме и в отношении потенциально нелояльных рейху групп в пограничных областях, таких как Люксембург. Семьи, где глава дезертировал из германской армии, насильственно отправлялись из Лотарингии в Польшу в статусе поселенцев. В 1941 г. 54 000 словенцев из пограничных районов Австрии были отправлены в лагеря в Польше, где 38 000 из них были объявлены в расовом отношении пригодными и получили статус поселенцев[68]. Зыгмунт Клюковский, побывав в эвакуированных деревнях Велонча и Завада в мае 1943 г., отметил, что «туда въехали немецкие поселенцы... Повсюду мальчишки расхаживают в форме Гитлерюгенда»[69]. Клюковский продолжил составлять список деревень его района, которые были насильственно эвакуированы уже к июлю 1943 г., а их жители-поляки отправлены в близлежащий лагерь. Посетив этот лагерь в августе 1943 г., Клюковский отметил наличие колючей проволоки, истощенных людей, «едва державшихся на ногах». В лагерном лазарете находилось 40 детей в возрасте до 5 лет, страдавших дизентерией и корью, напоминавших обтянутые кожей скелеты. Его предложение забрать часть их в его больницу было категорически отклонено немецкими чиновниками. И даже в его родном Щебжешине поляков нередко изгоняли из домов, чтобы дать возможность разместить вновь прибывших немецких поселенцев.

Онемечивание области Замостья, которую протолкнул Гиммлер в пику личному недругу Франку, было фактически первой частью всеобъемлющей программы, которая должна была затронуть все генерал-губернаторство и которая, однако, так и не была реализована. Но даже на данной стадии около 110 000 поляков были насильственно выселены из района Люблина, а это составило — ни больше ни меньше — 31% населения, и в период между ноябрем 1942 г. и мартом 1943 г. 47 деревень под Замостьем были «очищены от поляков», чтобы прибывавшим немцам было где жить. Многие поляки тогда сбежали в леса, прихватив с собой лишь самое необходимое, и вступили в партизанские отряды. К середине июля 1943 г. родной город Зыгмунта Клюковского Щебжешин был официально объявлен немецким, причем по статусу был приравнен к деревне. «Горожане отказались принять это, посчитав решение немецких властей оскорблением. На улицах города, — отмечал Клюковский, — полно немцев в гражданской одежде, главным образом женщин и детей, все это новые поселенцы». Для них открывались и детские сады, и магазины, и парикмахерские, швейные, сапожные мастерские, пекарни, мясные лавки. Открылся и новый ресторан под названием Neue Heimat («Новая родина»). «Те поляки, которые не пожелали зарегистрироваться как фольксдойче, считались гражданами второго сорта, которых ничего не стоило отправить на принудительные работы, а жизнь их не стоила и гроша ломаного». 27 августа 1943 г. Клюковский записал, что в саду был обнаружен 8-летний польский мальчик с огнестрельными ранениями. Его успели отправить в больницу, но он вскоре умер. Оказывается, ребенок залез в сад сорвать несколько яблок, а новый владелец, слесарь-немец открыл по нему огонь и, никому не сказав и не оказав ему помощи, так и оставил погибать[70].

Немцев, прибывших в Вартеланд, явно не смущал факт высылки поляков, чтобы им было где жить. «Мне очень нравится Познань, — писал в апреле 1941 г. Герман Фосс, которого назначили преподавать анатомию на медицинский факультет основанного Имперского университета, — вот только если бы не было поляков, тут бы просто был рай». В мае 1941 г. он отметил в дневнике, что, дескать, университетский крематорий был взят под опеку СС. Нет, нет, он лично не возражал — скорее напротив: «Существует крематорий для сжигания трупов в подвале здания Института. Он предназначен исключительно для пользования гестапо. Сюда по ночам доставляют тела расстрелянных поляков и кремируют. Испепелить бы их всех!»[71] В дополнение к иммигрантам с востока приблизительно 200 000 немцев перебрались в присоединенные к рейху территории из «старого рейха». Часть из них составляли дети и подростки, которых решено было эвакуировать из городов Германии из-за участившихся англо-американских бомбардировок: тысячи их были помещены в военизированные лагеря, где царила палочная дисциплина, запугивание и издевательство — что явно напоминало академические методы, которыми так кичились в рейхе.

Но многие взрослые люди совершенно добровольно отправлялись на присоединенные к рейху территории, считая их идеальным местом для колонизации. Нередко они считали себя первопроходцами, пионерами. Одной из таких была Мелита Машман, откомандированная в качестве пресс-секретаря Гитлерюгенда в Вартеланд в ноябре 1939 г. Заметив отсутствие образованных людей среди представителей польского населения, она пришла к заключению, что поляки — сплошные ничтожества, голытьба и вообще люди недоразвитые, словом, недочеловеки, неспособные даже самостоятельно создать эффективно действующие структуры «генерал-губернаторства». И самая серьезная угроза в будущем для Германии исходит от размножающихся, как мухи, поляков. Мелита Машман была девушкой подкованной по части «расовой теории», которой пичкали молодежь в школах нацистской Германии. Да, она сочувствовала несчастным, бедным польским детям, ходившим по улицам с протянутой рукой или тайком ворующим уголь из складов, но нацистская пропаганда не прошла даром для нее. Вот что она писала:

Хотя Мелита Машман дистанцировалась от тех немцев, которые не сомневались в том, что немцы — «раса господ», а поляки — «раса рабов», тем не менее она писала: «Мы с моими товарищами считали, что для нас большая честь помогать в «завоевании» этой области для нашей нации и для немецкой культуры. Мы все преисполнены высокого энтузиазма «культурных миссионеров».

Машман и ее коллегам поручили уборку и мытье польских ферм перед тем, как эти фермы поступят в распоряжение новых немецких владельцев. Ни Машман, ни ее коллеги не задавались вопросами, куда СС отправляет прежних хозяев — поляков[72]. И эта немецкая девушка вовсю участвовала в самом наглом мародерстве — изгнанным полякам предписывалось оставить мебель и инструментарий для немецких поселенцев. Будучи вооруженной поддельным ордером о реквизиции и пистолетом (с которым, кстати сказать, она не умела толком обращаться), Мелита Машман выносила из домов буквально все — постельное белье, столовые приборы, тарелки, кухонную утварь, хотя формально переселение еще не началось. И оценивала свою «работу» как в высшей степени полезную и оправданную. Того же мнения придерживались и другие немецкие женщины, прибывшие добровольцами на включенные в состав рейха территории или же присланные туда на должности учителей немецких школ, которые вскорости предстояло открыть здесь, или младших чиновников нацистских женских организаций. И когда их уже десятилетия спустя спрашивали, как они оценивают проводимую в годы войны работу, они нимало не смущаясь, заявляли, что, дескать, они следовали миссионерскому долгу и священной обязанности очистить «жизненное пространство» для немцев от этих нерадивых грязнуль-поляков. Их восхищала природа того края, а ощущение того, что они вдалеке от родного дома, заставляло романтически трепетать их молодые сердца. Будучи представительницами так называемого среднего класса, они испытывали искреннее удовлетворение от осознания своего вклада — в данном случае от приведения в порядок ферм после изгнания нерях-поляков, от украшения их скромными средствами, чтобы доставить радость будущим их владельцам. Что же касалось выпавших на долю поляков и евреев страданий или даже мук, то их ведь они не видели воочию, впрочем, если бы даже и увидели, они быстро убедили бы себя, что эти страдания не только неизбежны, но и оправданны[73].

Излишне оптимистичное и романтизированное видение Мелиты Машман новой европейской цивилизации, в которой главенствующая роль отводилась Германии, находилось в явном противоречии с реальностью. Убийство, воровство, мародерство и насильственная высылка были лишь частью картины. Повседневным явлением в среде немецкой администрации генерал-губернаторства были взяточничество и коррупция. Например, в Варшаве в 1940 г. еврею стоило дать чиновнику взятку в размере 125 злотых, и он освобождался от принудительных работ. 500 злотых стоило разрешение не носить желтую звезду, за 1200 злотых приобретались свидетельства об арийском происхождении, за 10 000 — освобождение из тюрьмы, а за 150 000 уже полностью организованная эмиграция в Италию (правда, это благо вмиг закончилось, стоило Италии в июне 1940 г. вступить в войну на стороне Германии)[74]. Коррупция таких масштабов стала возможной в т.ч. и по причине хаоса, в который неуклонно погружалось генерал-губернаторство, практически сразу же после его создания в 1939 г. Генерал-губернатор Ганс Франк из своей роскошно обставленной резиденции в старинном королевском дворце в Кракове мог сколько угодно распинаться о необходимости борьбы с подкупом должностных лиц. Все его усилия торпедировались его оппонентами из СС, не в последнюю очередь высшим руководителем СС и полиции на Востоке Фридрихом Вильгельмом Крюгером. Крюгера активно поощряли не только Гиммлер и Гейдрих, но даже сам Гитлер, который здесь, на территории генерал-губернаторства, как нигде стремился стравить своих подчиненных между собой — дескать, пусть лучше дерутся, чем создают эффективно действующую нисходящую иерархию.

Сфера полномочий Крюгера включала не только охранные функции, но и реализацию гиммлеровской программы переселения. Развязанный Крюгером террор против польского населения «генерал-губернаторства» осуществлялся в целом независимо от Франка, обеспокоенного растущим недовольством поляков. В 1942 г. честолюбивый Крюгер готов был даже вообще заменить Франка. После того как гражданский губернатор Радома был арестован по обвинению во взяточничестве (причиной для выдвижения обвинения послужило то, что на его служебном автомобиле из генерал-губернаторства в рейх вывозились ковры, шелк, спиртные напитки и другие товары), Гиммлером было назначено расследование, показавшее, что случай с радомским наместником — лишь верхушка айсберга. Многие, если не все, чиновники занимались подобными деяниями. А тон задавал сам генерал-губернатор. Расследование установило, что Франк раздавал членам семьи средства из государственных фондов. Вскрылись и случаи неприкрытого мародерства. Было обнаружено два огромных склада, забитых товарами: меховыми изделиями, шоколадом, кофе, спиртными напитками. Все это предназначалось для Франка и его семейства. В ноябре 1940 г. Франк отправил в «старый рейх» 72 килограмма говядины, 20 гусей, 50 куриц, 12 килограммов сыра и множество других дефицитных в годы войны продуктов и изделий. Генерал-губернатору приказали явиться в Берлин к Гансу Генриху Ламмерсу, шефу Имперской канцелярии, т.е. главе всех гражданских органов власти Германии. Поскольку полиция раскрыла дальнейшие случаи коррупции, Франк поспешил нанести ответный удар, выступив с речами в немецких университетах, в которых осуждал усиливавшуюся власть полиции (возглавляемую, конечно же, его заклятым врагом Гиммлером). В результате разъяренный Гитлер не только воспретил ему публичные выступления, но и лишил всех партийных должностей. Но Франк остался на плаву, и к маю 1943 г. при поддержке Геринга (уполномоченного фюрера по четырехлетнему плану), сумел убедить Гитлера, хоть и с запозданием, в том, что полицейский произвол в генерал-губернаторстве вызывал негодование среди поляков, и они намеренно стали работать хуже, в результате чего был недовыполнен план обязательных поставок продовольствия; кроме того, участились и акты саботажа на промышленных предприятиях. 9 ноября 1943 г. Крюгера заменили более сговорчивым начальником СС и полиции. В общем, коррупция продолжалась[75].

Ко всему иному и прочему на территории генерал-губернаторства возник и процветал гигантский черный рынок — прямой результат постоянно ухудшавшихся условий жизни поляков. По некоторым оценкам, более 80% населения Польши решали свои повседневные проблемы через сферу теневой экономики. Польские работодатели в обход установленных немцами ограничений заработной платы увеличивали ее или же закрывали глаза на прогулы, съедавшие к 1943 г. до 30% рабочего времени. Рабочие при всем желании не могли уделять основной работе более 2—3 дней в неделю, потому что все остальное время приходилось вертеться на черном рынке. В те времена был популярен анекдот. Встречаются двое друзей: «Чем занимаешься?» — «Да, работаю в муниципалитете». — «А жена, как она?» — «Жена работает в писчебумажном магазине». — «А дочь?» — «Дочь на заводе». — «Так как, черт возьми, вы только выкручиваетесь?» — «Слава Богу, сын безработный!» Спекулянты на черном рынке не только зарабатывали себе на жизнь. Некоторые умудрялись отхватывать в несколько недель весьма приличные суммы. Но и риск, что тебя арестуют, был достаточно высок. Но люди рисковали, поскольку иного выхода у них не было. И потом, всегда можно было откупиться, в т.ч. и от «честных и неподкупных немцев» — коррупция, как и спекуляция, были нормальными аспектами повседневной жизни[76].

Черный рынок был особенно необузданным, если речь шла о продуктах питания. Нехватка еды началась еще в сентябре 1939 г. сразу же после вторжения, тем более что отступавшие польские части сжигали рожь и пшеницу, чтобы они не достались врагу. Тяжелее всего было в генерал-губернаторстве, где и в предвоенные годы сельское хозяйство было отсталым. В 1940 г. немецкие оккупационные власти в районе, где проживал Зыгмунт Клюков-ский, стали регистрировать свиней и домашний скот на местных фермах. Забой скота был разрешен только с целью поставок мяса в немецкую армию, но не для местных жителей. Очереди возле продовольственных магазинов стали неотъемлемой частью повседневной жизни. Немцы стали требовать с фермеров обязательных поставок продовольствия, а к тем, кто не выполнял их, применялись штрафные санкции. Всего за период с 1940 по 1944 г. 60% произведенного в Польше мяса были отправлены в рейх, кроме того, 10% зерна и большое количество других продуктов[77]. Ситуация с продовольствием обострилась настолько, что даже Франк забеспокоился. Ему удалось обеспечить поставки зерна из рейха в течение нескольких месяцев 1940 г., но большая часть этих поставок шла на прокорм немецких оккупантов, потом следовали поляки, работавшие на важных участках, например на железных дорогах, за ними украинцы и обычные поляки, а замыкали список евреи. Рационы поляков в Варшаве равнялись 669 калориям в день к 1941 г., по сравнению с 2613 для немцев (и 184 калориями для евреев). Разумеется, прожить на это было невозможно. Участились случаи смерти от истощения. Большинство поляков прилагали все усилия, чтобы отыскать другие источники пропитания, но ими мог быть лишь черный рынок.

Доктор Клюковский с отчаянием отмечал стремительный упадок польского общества под воздействием ужасающего насилия, голода, лишений. По сельской местности бродили банды грабителей, они врывались в крестьянские дома, терроризируя жителей, мародерствуя, насилуя. Наблюдался рост доносительства, в основном это касалось нелегального хранения оружия. Многие добровольно вызывались для работы в Германии, были распространены и случаи коллаборационизма. Польские девушки ради куска хлеба готовы были вступить в связь с немецкими солдатами, процветала проституция, а вместе с ней наблюдался и рост венерических заболеваний. К ноябрю 1940 г. Клюковский лечил 32 женщины от венерических заболеваний в своей больнице и отмечал, что «большинство — совсем молодые, им едва исполнилось 16 лет». Многие подверглись насилию со стороны немцев, а после этого преодолеть психологический барьер было уже легче, и они добровольно и исключительно ради пропитания занимались проституцией. Далее Клюковский писал и о росте пьянства, разумеется, в связи с пьянством учащались случаи хулиганства, воровства и других антисоциальных проявлений. Но немцы, которых, похоже, вполне устраивало такое развитие событий, сквозь пальцы смотрели на пьянство поляков. Поляки нередко участвовали в разграблении принадлежавших евреям магазинов, а офицеры довоенной польской полиции соглашались добровольно сотрудничать с немцами. «Я никогда не ожидал, что моральное состояние польского населения так быстро и так разительно падет, — писал он 19 февраля 1940 г., — что от былой национальной гордости и следа не останется». «Нам отчаянно не хватает единства в борьбе против немцев, — печально констатировал Клюковский два месяца спустя, — повсюду, нелепые слухи, доносы друг на друга, склоки».

Но на территории, оккупированной после 17 сентября 1939 г. Красной Армией, происходили ничуть не менее страшные вещи. Оккупация восточной части Польши предусматривалась советско-германским договором[78]. СССР занял 201 000 квадратных километров польской территории с населением в 13 миллионов человек. Красная Армия взяла 200 000 польских военнопленных. Часть их была отпущена по домам, в особенности это касалось тех, кто был родом из к тому времени оккупированных немцами территорий страны. Часть пленных распределили по трудовым лагерям в юго-восточной Польше для использования на строительных работах. Офицерский состав, а также захваченных польских таможенных чиновников, полицейских, тюремных охранников и представителей военной полиции общей численностью в 15 000 человек перебросили в лагеря на территории Советского Союза. В апреле — мае 1940 г. органами НКВД партиями по примерно 4,5 тысячи человек пленные доставлялись в Катынский лес в 20 километрах западнее Смоленска, где их тайно расстреливали и хоронили в братских могилах. В общей сложности было убито около 15 000 польских офицеров. Лишь приблизительно 450 из этих 15 000 членам Коммунистической партии или им сочувствующим удалось выжить. По некоторым оценкам было уничтожено примерно 20 000; точное число жертв так и остались неизвестными. Большинство польских пленных составляли офицеры, призванные из запаса: профессора, доктора, землевладельцы, государственные служащие и т.д.[79]

Их истребление было лишь частью широкомасштабной кампании СССР, целью которой было уничтожение польской национальной культуры. Оно сопровождалось массовыми актами насилия в городах и селах восточной Польши, в ходе которых многие тысячи поляков были зверски убиты членами стихийно созданных полувоенных формирований из числа местных украинцев и белорусов — национальных меньшинств, проживавших в восточных регионах Польши. Все происходило с молчаливого согласия, а нередко при полном одобрении советских оккупационных сил. После фарса в форме плебисцита эти оккупированные территории были включены в состав СССР со всеми вытекавшими из этого экономическими и социальными последствиями — конфискацией в пользу государства частных предприятий, землевладений, назначением новых административных органов — Советов — преимущественно из числа проживавших там украинцев и белорусов. Польские памятники были разрушены, улицы переименованы, книжные магазины и культурные учреждения закрыты. Полмиллиона поляков было заключено в тюрьму на территории, занятой советскими войсками. Многие из них были подвергнуты пыткам, расстреляны или осуждены на длительные сроки заключения. Началась кампания массовых высылок. Высылке подлежали: члены всех политических партий, кроме коммунистической, сотрудники полиции, тюремные охранники, офицерский состав и добровольцы Войска Польского, активные члены католической церкви и ее организаций, аристократы, землевладельцы, банкиры, промышленники, владельцы гостиниц, ресторанов, беженцы, «лица, собравшиеся бежать за границу», и даже «филателисты и эсперантисты». Почти все представители польской технической интеллигенции в занятых областях также были арестованы и высланы. Во многих случаях вместе с их семьями. Всего было депортировано около 1,5 миллиона человек. В первой половине 1940 г. они были помещены в вагоны для перевозки скота и в них, стоя, транспортированы в колхозы Казахстана и в другие отдаленные регионы СССР. Десятки тысяч поляков, лояльных прежнему режиму и не принимавших марксистско-ленинскую идеологию, были арестованы, осуждены по сфабрикованным обвинениям и отправлены в трудовые лагеря Сибири. После нападения Германии на Советский Союз в июне 1941 г. в живых из них осталось не более трети. К этому времени советская политика в оккупированной Польше несколько смягчилась, а возрастающая обеспокоенность Сталина возможной поддержкой украинским населением германской агрессии заставила его пойти даже на меры, направленные на частичное возрождение польской национальной идентичности, использовав в своих интересах традиционную германофобию поляков. Но как бы то ни было, нанесенный полякам советской оккупацией урон был ничуть не меньшим, чем от немецкой[80].

Для 1,2 миллиона евреев, проживавших в присоединенной к СССР части Польши и приблизительно 350 000 еврейских беженцев из западных районов страны, спасавшихся от немцев, приход Красной Армии был вначале желанным облегчением. Они были уверены, что русские защитят их и от творимого немцами геноцида, и от антисемитизма поляков. Даже консервативно настроенные и религиозные евреи приветствовали вступление советских войск в Восточную Польшу. Ведь в советском руководстве и даже в сталинском Политбюро были евреи, хоть и не очень много, но, во всяком случае, их было достаточно, чтобы убедить польских и украинских националистов в том, что еврейское сообщество полностью поддерживает ненавистный им советский коммунизм. Но аресты и высылки состоятельных евреев и принадлежащих к числу технической или творческой интеллигенции, отказавшихся от советского гражданства, вскоре рассеяли иллюзии евреев, заставив их другими глазами взглянуть на истинную природу советского строя. В среднем один из трех польских граждан, оказавшихся в Сибири или других отдаленных областях Советского Союза, был евреем; по некоторым данным около 100 000 человек погибли в процессе депортации. Но урон был нанесен и тем, кто оставался, предстояло заплатить дорогую цену за свой первоначальный энтузиазм по поводу советского вторжения, когда, в конечном счете, Красная Армия была вытеснена немцами. Тем временем условия ухудшались буквально не по дням, а по часам: евреи, сбежавшие от немцев, начинали возвращаться в районы, оккупированные ими[81].

Однако между двумя оккупационными зонами были и оставались существенные различия. В отличие от западной части Польши, захваченной нацистами, в восточной части проживало большинство неполяков. Украинцев либо белорусов, главным образом крестьян, кого оккупирующая держава убеждала выступить против по сути фашистского польского землевладельческого класса, а заодно и евреев. В попытках экспортировать социальную революцию советская администрация конфисковывала принадлежавшую полякам собственность, национализировала банки и производила передел крупных землевладений в пользу мелкого крестьянства. Формально гражданские права распространялись на всех, и еврейская молодежь пылко приветствовала свое освобождение от антисемитской дискриминации режима польских полковников. И в порыве энтузиазма вступая в Коммунистическую партию, эти молодые евреи решительно порывали со своими иудейскими корнями. В представителях же польской элиты обе оккупирующие державы видели исключительно вождей и вдохновителей польского национализма, которых надлежало сокрушить, уничтожить физически, но основную задачу Советы видели в политическом сокрушении их, таким образом, они были высланы в Советский Союз, но в самые отдаленные его регионы. С точки зрения Сталина, события в оккупированной Польше представляли собой социальную революцию в пользу большинства. С точки зрения Гитлера — это была этническая революция в пользу небольшого меньшинства, т.е. фольксдойче; капитализм, частную собственность никто трогать не собирался, вот только ни поляки, ни евреи касания к этому не имели и не должны были иметь.

«Грязная и хитрая свора»

Если поляки считались в генерал-губернаторстве гражданами второго сорта, то евреи в глазах немцев, как военных, так и гражданских, вряд ли могли претендовать даже на право считаться человеческими особями. Немцы принесли с собой в Польшу внушенную им и успевшую глубоко укорениться за шесть с лишним лет гитлеризма ненависть и презрение к евреям. За эти годы евреи Германии, составлявшие менее 1% населения, непрерывно подвергались дискриминации на государственном уровне, лишениям права собственности и периодическим атакам насилия со стороны нацистских лидеров. Половина из них эмигрировала. Те, кто оставался, были лишены гражданских прав и средств к существованию, исключены из общественной жизни, отрезаны от взаимоотношений с немцами, включены в структуры принудительного труда, словом, они жили на территории Германии, но и вне Германии. В ноябре 1938 г. по рейху прокатилась волна погромов, во время которой были разрушены или сожжены фактически все синагоги, разгромлены и разграблены тысячи принадлежавших евреям магазинов, и 30 000 евреев было арестовано и отправлено в концентрационные лагеря, где в течение нескольких недель их подвергали неслыханным издевательствам; позже их освободили после получения от них веских гарантий эмиграции. В результате еврейское население Германии лишилось последней собственности. Так что к 1939 г., т.е. году вторжения в Польшу, присутствие евреев в Германии обрело характер незримого. Однако, оккупировав Польшу, немцы столкнулись с совершенно другой ситуацией. В Польше в 1939 г. процент постоянно проживавшего еврейского населения был самым высоким в Европе, и их здесь насчитывалось почти 3,5 миллиона, или 10% населения. Больше 75% евреев проживали в крупных и мелких городах Польши. В одной только Варшаве их было более 350 000, иными словами, около 30% населения польской столицы. Более 200 000 проживали в Лодзи — ровно треть ее жителей. Более чем в 30% городов генерал-губернаторства евреи практически составляли большинство. 85% из них говорили на идише, реже на иврите, но никак не по-польски. Почти все они исповедовали иудаизм. Многие одевались не так, как христиане-поляки, а из религиозных соображений носили бороды и пейсы. Они сформировали существенное по величине и значимости национальное меньшинство, подвергавшееся во 2-й половине 1930-х гг. усиливавшейся дискриминации со стороны антисемитски настроенного польского военного правительства. Большинство польских евреев были мелкими торговцами, лавочниками, владельцами ремонтных мастерских или низкооплачиваемыми рабочими; менее 10% были профессионалами высокого класса или представителями среднего класса, многие кое-как перебивались у черты бедности, и в 1934 г. более 25% из них существовали за счет льгот и разного рода вспомоществований. Немногим более 2 миллионов евреев проживали в областях, присоединенных к Германии в сентябре 1939 г., и 350 000 человек из них немедленно бежали в восточную часть Польши, Литву или в Венгрию. Немцы считали их «восточными евреями», т.е. совершенно чужеродным и презираемым меньшинством, неевропейцами, и отношение к ним было даже хуже, чем к немецким евреям[82]. Действительно, в октябре 1938 г. 18 000 польских евреев были насильственно вывезены из Германии через польскую границу, а в июне следующего года их примеру последовали еще 2000.

В Польше нацистская политика расового подавления и истребления впервые была применена без каких-либо ограничений в рамках дьявольского по размаху эксперимента, который позже будет повторен в еще более широких масштабах и в других частях Восточной Европы. Насаждаемый немцами в Польше порядок отличался жестокостью, бесчеловечностью и служил исключительно интересам Германии, в первую очередь «расовым». Преднамеренный отказ от Польши как государства, хищническое разграбление ее ресурсов, радикальное ухудшение качества жизни, произвол властей, насильственное изгнание поляков из жилищ — все это открывало неограниченные возможности для необузданного террора против польских евреев. Кроме того, царивший в стране хаос, параноидальное упрямство Гитлера, с которым он проводил в жизнь пресловутую «расовую политику», требовали ничем не ограниченных полномочий, и в этом смысле состоявшие из наиболее оголтелых фанатиков СС были наиболее подходящим инструментом[83]. Эйнзатц- и зондеркоманды СС[84] Удо фон Войрша проявляли особую активность в выявлении и уничтожении евреев. В городке Бендзине 8 сентября 1939 г. одно из подразделений СС расстреляло группу еврейских детей и огнеметами сожгло местную синагогу, отчего начались пожары близлежащих домов квартала, где проживали в основном евреи; солдаты эйнзатцкоманды продолжали расстреливать без разбора всех евреев прямо на улицах Бендзина. После того как эсэсовцы убрались, в городе было убито около 500 человек евреев, включая женщин и детей. На встрече с Гейдрихом и Штрекенбахом в Кракове И сентября 1939 г. Войрш заявил, что Гиммлер потребовал применения жесточайших мер в отношении евреев, чтобы вынудить их бежать на восток и тем самым очистить области, которыми управляют немцы. И эйнзатцкоманды удвоили усилия, терроризируя еврейское население: в городке Дынув они живьем сожгли группу евреев в здании синагоги, а в других местностях провели целую серию массовых расстрелов[85].

Рядовой и унтер-офицерский состав в большинстве своем разделял многие из антисемитских предубеждений относительно «восточных евреев», вбивавшихся в их головы начиная с 1933 г.[86]Наглядным примером такого отношения может служить высказывание начальника штаба 8-й армии Бласковица генерала Ганса Фельбера. 20 сентября 1939 г. он назвал евреев Лодзи «грязной и хитрой сворой». Бласковиц выступал за их высылку. А во время посещения еврейского квартала городка Кельце 10 сентября 1939 г. сопровождавший его руководитель прессы Отто Дитрих отметил: «Внешность этих людей просто неописуема... Они живут в убийственной грязи, в таких лачугах, в которых даже последний немецкий бродяга и ночи бы не выдержал». «Это уже не люди, — заметил Геббельс после посещения Лодзи в начале ноября 1939 г., — это животные. Так что решение должно быть не гуманитарного, а хирургического порядка. Здесь необходимо предпринять ряд шагов, причем — шагов радикальных. В противном случае Европа погибнет от еврейского мора». По распоряжению Геббельса в Польшу были отправлены съемочные группы еженедельной кинохроники. Еврейские общины и раввинов вынудили участвовать в отвратительных инсценировках — евреев снимали на скотобойнях, где они якобы совершают ритуальный забой скота. Весь этот материал был собран под личным контролем Геббельса и Гитлера и затем систематизирован в полнометражный документальный фильм под названием «Вечный жид», вышедший год спустя, в ноябре 1940 г., в немецкий прокат[87].

[52] Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 43.

[53] Klukowski, Diary, 60 (December 1939); Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 42-43.

[54] Klukowski, Diary, 88; also 120-121 (14 October 1940).

[55] Jacobmeyer, ‘Der LJeberfall’, 23-29; Klukowski, Diary, 104 (26 July 1940); Koehl, RKFDV, 126-160; обзор и хронология в Aly, 'Final Solution’, 14-52, и в Madajczyk, Die Okkupationspolitik, 233-258.

[57] Ibid., 303 (записи от 15 декабря 1939 г.).

[58] Koehl, RKFDV, 49-70; Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 118-137. For documentation of German racial policy, see Georg Hansen (ed.), Schulpolitik als Volkstumspolitik: Quellen zur Schulpolitik der Besatzer in Polen 1939—1945 (Muenster, 1994), 23-80.

[59] Wolfgang Michalka (ed.), Das Dritte Reich (2 vols., München, 1985), II: Weltmachtanspruch und nationaler Zusammenbruch 1939—1945, 163-166.

[60] Das Diensttagebuch, 209-210, 251, 296-297, 303-304.

[61] Georg Hansen, «Damit wurde der Warthegau zum Exerzierplatz des praktischen Nationalsozialismus»: Eine Fallstudie zur Politik der Einverleibung, in Kiessmann (ed.), September 1939, 55-72.; Kiessmann, Die Selbstbehauptung, 19-26; Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 157-176; Georg Hansen, Ethnische Schulpolitik im besetzten Polen: Der Mustergau Wartheland (Muenster, 1995). Documentation on language policy in Georg Hansen (ed.), Schulpolitik, 81-106. For Jaeger, cm. Evans, The Third Reich in Power, 224. См. также Praeg and Jacobmeyer (eds.), Das Diensttagebuch, 314, for Frank’s growing hostility to the Catholic Church in the General Government (19 December 1940).

[62] Praeg and Jacobmeyer (eds.), Das Diensttagebuch, 53.

[63] Klukowski, Diary, 54, 72; см. также Christoph Kiessmann, ‘Die kulturelle Selbstbehauptung der polnischen Nation‘, in idem (ed.), September 1939, 117-138; idem, Die Selbstbehauptung, 108-182; idem, ‘Die Zersturung des Schulwesens als Bestandteil deutscher Okkupationspolitik im Osten am Beispiel Polens", in Manfred Heinemann (ed.), Erziehung und Schulung im Dritten Reich, I: Kindergarten, Schule, Jugend, Berufserziehung (Stuttgart, 1980), 176-192.

[64] Klukowski, Diary, 146 (18 April 1941).

[65] Там же, 126 (25 November 1940); Madajczyk, Die Okkupationspolitik, 333-364. См. Waclaw Dlugoborski, ‘Die deutsche Besatzungspolitik und die Veraenderungen der sozialen Struktur Polens 1939—1945’, in idem (ed.), Zweiter Weltkrieg und sozialer Wandel: Achsenmaechte und besetzte Laender (Goettingen, 1981), 303-363.

[66] Waclaw Dlugoborski, ‘Die deutsche Besatzungspolitik und dieVeränderungen der sozialen Struktur Polens 1939—1945’, там же (ed.), Zweiter Weltkrieg und sozialer Wandel: Achsenmächte und besetzte Laender (Goettingen, 1981), 303-363.

[67] Matthias Hamann, ‘Erwünscht und unerwünscht: Die rassenpsychologische Selektion der Auslaender", in Goetz Aly et al. (eds.), Herrenmensch und Arbeitsvölker: Ausländische Arbeiter und Deutsche 1939—1945 (Berlin, 1986), 143-180; Koehl, RKFDV, 100-110.

[68] Matthias Hamann, ‘Erwuenscht und unerwuenscht: Die rassenpsychologische Selektion der Auslaender’, in Goetz Aly et al. (eds.), Herrenmensch und Arbeitsvölker: Ausländische Arbeiter und Deutsche 1939—1945 (Berlin, 1986), 143-180; Koehl, RKFDV, 100-110.

[69] Klukowski, Diary, 253-254 (17 May 1943).

[70] Там же, 277-278 (18-27 August 1943).

[71] Goetz Aly, ‘The Posen Diaries of the Anatomist Hermann Vbss’, in Goetz Aly et al., Cleansing the Fatherland: Nazi Medicine and Racial Hygiene (Baltimore, Md., 1994), 99-155, at 127 (24 May 1941), 128 (2 June 1941), 130 (15 June 1941).

[72] Maschmann, Account Rendered, 110-119.

[73] Elizabeth Harvey, Women and the Nazi East: Agents and Witnesses of Germanization (London, 2003), esp. 78-118 (recruitment) and 119-190; более обобщенно о различном отношении немцев к полякам см. Madajczyk, Die Okkupationspolitik, 166-185.

[74] Alcuin (pseud.), I Saw Poland Suffer, 62-68.

[75] Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, 80-84; Joachim C. Fest, The Face of the Third Reich (London, 1979 [1963]), 322-331; Gross, Polish Society, 45-62, 145-159; Housden, Hans Frank, 15

[76] Madajczyk, Die Okkupationspolitik, 596-602.

[77] Jacobmeyer, Der Ueberfall, 29-31.

[78] Для сравнения см. Waclaw Dlugoborski, ‘Deutsche und sowjetische Herrschaftssysteme in Ostmitteleuropa im Vergleich’, далее в Gerhard Otto and Johannes Houwink ten Cate (eds.), Das organisierte Chaos: ‘Amterdar-winismus’ und ‘Gesinnungsethik’: Determinanten nationalsozialistischer Besatzungsherrschaft (Berlin, 1999), 93-121; и Czeslaw Madajczyk, ‘Ausbeutungssysteme in den besetzten Gebieten Polens und der UdSSR’, in Friedrich Forstmeier and Hans-Erich Volkmann (eds.), Kriegswirtschaft und Ruestung 1939—1945 (Duesseldorf, 1977), 375-416.

[79] Janusz K. Zawodny, Death in the Forest: The Story of the Katyn Forest Massacre (London, 1971); Wladyslaw T. Bartoszewski, ‘Foreword’, in Salomon W. Slowes, The Road to Katyn: A Soldier’s Story (Oxford, 1992), vii-xxxii; and, most recently, Gerd Kaiser, Katyn: Das Staatsverbrechen — das Staatsgeheimnis (Berlin, 2002), and Anna M. Cienciala et al., Katyn: A Crime without Punishment (London, 2006).

[80] Sword, ‘Poland’, 698-699; Garlinski, Poland, 32-37; Norman Davies, God’s Playground: A History of Poland (2 vols., Oxford, 1981), II. 447-453; Jan T. Gross, Revolution from Abroad: The Soviet Conquest of Poland’s Western Ukraine and Western Belorussia (Princeton, N.J., 1988), esp. 35-45 (intercommunal violence), 71-113 (plebiscites), 144-186 (prisons) and 187-224 (deportations).

[81] Friedlaender, The Years of Extermination, 43-48; более детально см. Norman Davies and Antony Polonsky (eds.), Jews in Eastern Poland and the USSR, 1939—1946 (New York, 1991), и Jan T. Gross, ‘A Tangled Web: Confronting Stereotypes Concerning Relations between Poles, Germans, Jews, and Communists’, in Istvan Deak etal. (eds.), The Politics of Retribution in Europe: World War II and its Aftermath (Princeton, N.J., 000), 74-129, см. детальное расследование Alexander В. Rossino, ‘Polish ’’Neighbors" and German Invaders: Anti-Jewish Violence in the Bialystok District during the Opening Weeks of Operation Barbarossa’, Polin: Studies in Polish Jewry, 16 (2003), 31-52; and Bogdan Musial, ‘Konterrevolutionaere Elemente sind zu erschiessen’: Die Brutalisierung des deutsch-sowjetischen Krieges im Sommer 1941 (Berlin, 2000), 57-73.

[82] Wladyslaw Bartoszewski, ‘Polen und Juden in der deutschen Besatzungszeit’, Kiessmann (ed.), September 1939, 139-155, 139-141; Evans, The Third Reich in Power, 605-607; Peter Longerich, Politik der Vernichtung: Eine Gesamtdarstellung der nationalsozialistischen Judenverfolgung (Munich, 1998), 252; Friedländer, The Years of Extermination, 24-30.

[83] Longerich, Politik, 249-250; also Werner Roehr, ‘Zum Zusammenhang von nazistischer Okkupationspolitik in Polen und dem Voelkermord an den polnischen Juden', in idem etal. (eds.), Faschismus und Rassismus: Kontroversen um Ideologie und Opfer (Berlin, 1992), 300-316.

[84] Разница между этими формированиями состояла в том, что если эйнзатцкоманды действовали в глубоком тылу, то зондеркоманды использовались в непосредственной близости к линии фронта. — Прим, перев.

[85] Rossino, Hitler Strikes Poland, 88-115; Halder, Kriegstagebuch, 1. 67 (10 September 1939).

[86] Walter Manoschek (ed.), ‘Es gibt nur Eines fuer das Judentum: Vernichtung’: Das Judenbild in deutschen Soldatenbriefen 1939—1941 (Hamburg, 1997 [1995]).

[87] David Welch, Propaganda and the German Cinema 1933—1945 (Oxford, 1983), 292-293.