Фантастические циклы и отдельные романы. Компиляция. Книги 1-11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Никак. Этот корабль – этот громадный, неуклюжий корабль размером с целый мир – уже вышел в путь, и разворачивается он крайне медленно. Предотвратить такие последствия к 2050 году можно лишь в одном случае – в истории, где мы озаботились климатическими изменениями еще в 1970-х, но здесь речь идет уже не о научной фантастике, а о фэнтези.

Так что если мое творчество и тяготеет к антиутопиям, то не от горячей любви к ним: это сама реальность навязывает мне антиутопию. Если пишешь о близком будущем, то загубленная окружающая среда – уже не один вариант из множества. Мне остается только прикидывать, как мои персонажи разыграют ту колоду, что получат на руки. Суть антиутопии не в том, что кому-то внедряют ложные воспоминания, а служащих заковывают в неврологические кандалы. Антиутопия – это сама унаследованная ситуация, в которой все эти ужасные вещи становятся наилучшими из возможных вариантов, а все прочие еще хуже; мир, где люди совершают массовые убийства не из-за своего садизма или социопатии, а потому лишь, что из всех зол выбирают меньшее. Не мои персонажи построили такой мир. Это мы им его завещали.

Настоящих злодеев в Уоттсворлде нет. Если вам нужны злодеи, вы знаете, где их искать.

В антиутопиях необязательно все грустно. Собственно, в некоторых есть все условия, чтобы существовать в полном довольстве. Огромные массы людей идут по жизни даже и не подозревая, что они в антиутопии; они могут в реальном времени пережить деградацию от свободы до тирании и не почувствовать разницы.

В основе своей все сводится к жажде странствий.

Представьте, что ваша жизнь – дорога, идущая через время и общество. По обе стороны тянутся заборы, увешанные знаками: «Посторонним вход запрещен», «По газонам не ходить», «Не убий». Это условия, ограничивающие ваше поведение, законные пределы приемлемых действий. Между ограждениями вы можете бродить сколько душе угодно – но выйдете хотя бы за одно и рискуете испытать на себе всю тяжесть закона.

Теперь представьте, что кто-то начинает эти заборы сдвигать ближе.

Ваша реакция – даже то, заметите вы происходящее или нет, – целиком зависит от того, часто ли вам доводилось сходить с дороги прежде. Многие люди никогда не отклоняются от середины тропы; не будь заборов вообще, они бы и то не отклонялись. Они из тех, кому никогда не понять, с чего воют все эти радикалы и маргиналы; как ни крути, а ведь их-то жизнь ни капельки не изменилась. Им без разницы, где находятся заборы – у самых их плеч или далеко на горизонте.

А вот для прочих из нас рано или поздно наступит момент, когда направишься к месту, где в прошлом можно было гулять без всяких ограничений, и внезапно наткнешься на забор. Это лишь вопрос времени.

Когда случается подобное, человека может удивить, насколько близко к нему подобрались эти штуки, а он даже и не заметил. Я вот точно был удивлен. Меня не назовешь закоренелым преступником. Я оказывался в маленькой белой комнатке на таможне США несколько чаще, чем можно ожидать при «случайном» отборе на контроль, но тут, подозреваю, дело в том, что среднестатистический таможенник не вполне понимает, как быть с людьми, которые работают не по найму («Консультант по биостатистике и писатель? Что еще за хрень?»)[689]. Может, одно время я был повинен и в связях с теввовистами[690] – когда был жив мой отец, отошедший от дел священник и генеральный секретарь баптистского собрания Онтарио и Квебека; как мне рассказывали, в КСРБ[691] на него завели досье за деятельность в интересах непатриотичных организаций вроде «Международной амнистии», – но у летучих терминаторов Обамы вряд ли загорелись бы глазенки, если б они распознали мое лицо.

Сказанное не значит, что я умом пребывал в неведении относительно ослабления гражданских прав на этом континенте. Просто для меня, образованного белого типа с довольно защищенной жизнью, это понимание было скорее теоретическим, чем интуитивным, опосредованным, а не прямым. Поэтому, возвращаясь с другом в Торонто из поездки в Небраску, я ожидал, что меня досмотрят канадские таможенники на канадской же границе. Еще я ожидал, что если они пожелают обыскать мой автомобиль, то сообщат мне об этом и попросят открыть багажник[692].

Когда же ничего из перечисленного не случилось – когда в двух километрах от границы с Канадой меня остановили американские пограничники, и я, оглянувшись, увидел, что они копошатся в нашем багаже, словно шайка бродячих муравьев, – я не ожидал особых проблем, выходя из машины с намерением спросить, что происходит.

Так и вижу, как на этих словах многие читатели закатывают глаза. «Ну да, естественно. Никогда не выходи из машины, если не велят. Никогда не смотри им в глаза. Никогда не задавай вопросов. Иначе пеняй на себя». Этим людям мне сказать нечего. Всем остальным скажу: смотрите, до чего мы дошли. Теперь у нас вне закона ожидать нормального общения с теми, кто в общем-то должен нас защищать. И люди это одобряют.

(Говоря о классическом романе Рэя Брэдбери «451° по Фаренгейту», мы все время забываем одну вещь: никакая тираническая сила не навязывала людям запрет на книги. Массы в этой антиутопии сами не хотели читать.)

В последующие месяцы я узнал о законодательстве штата Мичиган больше, чем хотелось бы. В частности, о чудесном маленьком нормативном акте номер 750.81(d), в котором всё, от убийства до «неподчинения законному требованию», уложено в один аккуратный уголовный пакет. В нем целая страница отведена под определение «лица», а вот, какое требование считать «законным», не указано. Если вам доведется пересекать границу, и какое-нибудь «лицо» прикажет вам встать на четвереньки и гавкать по-собачьи, имейте это в виду. (Любопытный факт: согласно законодательству США, «граница» – это на самом деле область, простирающаяся на сто миль от пресловутой линии на карте. Атмосфера бесправия, которую встречаешь на таможне – обыски безо всяких ордеров, безосновательные задержания и тому подобные удовольствия, – распространяется на всю эту зону. И если пограничникам вздумается вынести дверь какому-нибудь бедняге, живущему в Потсдаме[693], то с этим ничего особо не поделаешь: это «приграничный досмотр», существующий вне обычных сдержек и противовесов.)

Разумеется, в конце концов меня признали виновным. Но не в нападении, что бы вы там ни слышали. Суд установил, что агрессия с моей стороны отсутствовала, не было даже брани или разговора на повышенных тонах, несмотря на заявления прокурора, будто я «оказывал сопротивление» и «душил сотрудника пограничной службы»[694]. В итоге сторона обвинения сделала упор на тот факт, что я – уже словив несколько ударов в лицо, но еще до того, как получил дозу слезоточивого газа, – не подчинился в ту же секунду, а спросил: «Да в чем дело-то?» И никого не волновало, что меня действительно били по лицу или что сами пограничники лгали под присягой. (Присяжные забраковали их показания всей пачкой, потому что – как официально объявил один из заседателей – те «не согласовывались между собой».) Никого не волновало и то, что представители самого МВБ[695], которых вызвали из Детройта в надежде добавить пунктов к обвинению (изначально в документе об аресте значилось «Нападение на государственного служащего»), отказались от участия в деле после беседы с причастными лицами. Никого не волновало даже и мнение, открыто высказанное присяжными, – что судить надо не меня, а пограничников. Акт 750.81(d) вынудил их вынести обвинительный вердикт вопреки всему.

Важно отметить, что случившееся со мной нарушением закона не было. Закон сработал именно так, как и предполагалось: предоставил карт-бланш властям, при этом приравняв к преступлению все прочие действия – даже заданный вопрос, – кроме немедленного и бездумного подчинения. Мы живем в обществе, где законы призваны защищать не население, а право третировать население практически в любых ситуациях.

Я делаю акцент на США, потому что именно там наткнулся на свой конкретный забор; там же живет и большинство из вас. Но, пока вы не приняли меня за очередного напыщенного канадишку, который, как это сейчас модно, поливает дерьмом Мерзких Американцев, позвольте подчеркнуть, что к собственной стране я питаю не больше уважения. Канадское правительство в повседневном порядке затыкает ученым рты и в данный момент трудится над уничтожением какой-никакой природоохранной системы, которая у нас хоть и в рудиментарном виде, но была. Во время саммита «Большой двадцатки» в 2010 году мой родной Торонто стал местом наиболее вопиющего нарушения гражданских прав в Канаде: были арестованы и удерживались под стражей свыше тысячи человек, причем большинству не предъявили обвинений[696]. Сотни людей часами мариновали под ледяным дождем: им приказывали разойтись, не давали этого сделать, затем задерживали за неподчинение. Проходили предупредительные аресты – иных под дулом пистолета заметали в собственных спальнях в четыре часа утра, дабы какой-нибудь активист не совершил потом преступлений в течение дня. Ну и что это была бы за вечеринка без традиционного избиения безоружных, не оказывающих сопротивления протестантов сотрудниками полиции с прикрытыми нагрудными знаками, причем затем они же и обвиняли своих жертв в «нападении на полицейских». Хвала богам за камеры в мобильных телефонах. Хвала богам за YouTube.

Если вас подмывает напомнить, что Северная Америка – невзирая на все эти авторитарные безобразия – остается образцом свободы в сравнении с Ираном, коммунистическим Китаем, Северной Кореей и иже с ними, я не стану спорить. Более того, охотно это акцентирую. Начиная с тотального видеонаблюдения в центре Лондона и заканчивая полицией Торонто, что арестовывает людей за неповиновение законодательству об обысках и выемках, которого вообще-то и не существует, систематическое нарушение гражданских прав является характерной чертой всех свободолюбивых демократий. Видимо, это лучшее, на что мы способны.

В личном общении я по-прежнему жизнерадостный человек. Похоже, людей это удивляет.

Особенно теперь.

Меня периодически спрашивают, сказалось ли пережитое на моем мировосприятии, не породит ли мое танго с юридической системой США еще более мрачных видений будущего. Я так не думаю.

В конце концов, нельзя сказать, что я не подозревал о подобных вещах, прежде чем это случилось и со мной; один-два журналиста даже провели параллели между событиями из моей жизни и злоключениями, которым я подвергал своих выдуманных героев, как будто мои сцены с полицейскими зверствами были пророческими, поскольку впоследствии воплотились в реальность.

Впрочем, если уж на то пошло, мое восприятие изменилось в светлую сторону. Как-никак, я выбрался из передряги почти невредимым: да, меня признали виновным, но в тюрьму не засадили, несмотря на все усилия обвинения. В США мне путь закрыт – в обозримом будущем, а может, и навсегда, – но с некоторых пор это для меня скорее уже знак почета, а не помеха профессиональным делам. Я в полном смысле слова победил. А большинство бы проиграло. Большинство тех, кто бросил бы вызов враждебной бюрократии с ее толстой мошной и чисто символической ответственностью, проглотили бы, не прожевывая. Им пришлось бы сдаться вне зависимости от степени вины; совершать сделки с правосудием, лишь бы избежать непосильных судебных издержек. Если обвиняемый чудом набрался бы дерзости, чтобы дать отпор, его ждали бы неравный бой, заточения и годы долговой кабалы. Штат Мичиган выставляет вам счет за время, проведенное за решеткой: тридцать баксов в день, как будто вы остановились в долбаном «Мотеле 6»[697], как будто вы сами решили поселиться в тюряге, соблазнившись обслуживанием номеров и бесплатным кабельным ТВ. Чем дольше вы просидите в заточении, тем больший счет вам сунут под нос, когда выйдете на свободу.

Мне перестали приходить по почте эти маленькие желтые квитанции. Может, в Мичигане махнули рукой, а может, потеряли мой след, когда я переехал, или же то обстоятельство, что я живу по другую сторону международной границы, делает попытки стрясти с меня стоимость одной жалкой ночи в каталажке неоправданными[698]. А вот те бедолаги, с которыми я делил фасоль и «Кул-Эйд»… Им не светит ни спасительных границ, ни убежищ, ни побегов. Год в тюрьме – и они выходят с долгом в десять тысяч на шее. И они даже еще чертовски легко отделались по сравнению с подругой нашей семьи: ее мужа-активиста «исчезнули» в Латинской Америке, а сама она подверглась групповому изнасилованию и родила в тюрьме. После разговоров с такими людьми желание поканючить о несправедливости юридических капканов штата Мичиган как-то немножко унимается.

Мне очень сильно помогли. Половина Интернета поднялась на мою защиту. Благодаря Дэйву Никлу, и Кори Доктороу, и Патрику Нилсену Хэйдену, и Джону Скальци – благодаря всем тем мириадам людей, что распространяли весть и скидывались в мой защитный фонд[699],– я вышел из суда не бедней, чем был. Я вышел окрыленным: вы только посмотрите, сколько у меня друзей, о которых я и не знал. Поглядите, какой порочной выставила себя власть в глазах общества. Поглядите, на что способны возмущение и гнев, когда переворачиваются валуны, и их скрытые стороны выставляются на свет (в Порт-Гуроне теперь стоят знаки, предупреждающие путешественников о предстоящих выездных досмотрах: уже что-то). Так много поводов не терять надежды, если ты белый, принадлежишь к среднему классу и у тебя влиятельные друзья.

Многие представители этой привилегированной прослойки и в самом деле полны надежд. Как-то раз я присутствовал на мероприятии, на котором Кори Доктороу и Чайна Мьевиль беседовали о доброте, изначально присущей человечеству, о своей общей вере в то, что люди в большинстве своем порядочны и честны. В другой раз на сцене был уже я, мы с Министером Фаустом[700] дискутировали о том, может ли фантастика быть «позитивной», и всплыла та же мысль: Министер заявил, что абсолютное большинство людей, которых встречал он, были хорошими. А проблемами, которые стоят перед нами как видом – нетерпимостью, близорукой алчностью, набирающими ход угрозами наподобие глобального потепления, гибели экосистем из-за открытой добычи ископаемых, наподобие плавучих островов из неразлагающегося пластмассового мусора, причем размером с Саргассово море, – мы обязаны немногочисленным деспотам и социопатам, что оседлали верхушки мировых властных структур и гадят на все ради собственной наживы.

Я принимаю эту точку зрения – по крайней мере отчасти; даже в самом чреве системы, ополчившейся на меня, порой обнаруживались положительные моменты, когда я совсем их не ждал. Например, та единственная пограничница, которая отказалась подыгрывать коллегам и засвидетельствовала, что не видела, чтобы я совершал вменяемые мне действия. Как присяжные, которые, хотя и вынесли обвинительный вердикт, публично высказывались в мою защиту (одна из их числа встала рядом со мной во время вынесения приговора, чтобы показать свою поддержку, и это стоило ей продолжительных притеснений со стороны полиции и незаконного вторжения в квартиру). Как судья, который освободил меня, наложив небольшой штраф, и признал, что с таким человеком, как я, он охотно посидел бы где-нибудь и выпил пива.

Поводы для надежды есть. Но остается и гнев, даже если все эти ребята правы насчет изначальной доброты человечества в целом. В особенности если они правы; потому что как еще называть мир, где порядочные люди стонут под пятой деспотов и социопатов, если не антиутопией? Можно тешить себя простодушными сказками о добрых сердцах и личном спасении, можно поддерживать огонек надежды на первом этаже; но я не могу не замечать той тьмы, что давит на нас сверху, той глобальной дисфункции, из-за которой мир заваливается набок, несмотря на ангелов и лучшее в нас. Вообще, я не вполне убежден в существовании этих ангелов, даже на уровне счастливого мирка маленьких людей. Проводя свои нашумевшие эксперименты, Зимбардо и Милгрэм[701] не делали из людей отморозков и мучителей, а всего лишь выявляли их. И ведь не только психи с маньяками вырубают леса, смывают дерьмо в океаны и заводят свои внедорожники, сжигая ископаемые останки динозавров, ради поездки за два квартала в ближайший супермаркет. Все те пластмассовые острова в Тихом океане намыли простые люди.

В глубине моей души гнев никогда не утихает; и это говорит о том, чего вы вряд ли ожидали, потому что я не верю, что истинным мизантропам знакомы подобные чувства. Цинизм – да, в полной мере. Но гнев?

[689] Позднее – в пору, когда мне еще не запретили начисто въезд в вашу прекрасную страну, – я решил немного позабавиться и указал в графе о профессиональной деятельности «мастурбация». В подобных случаях рекомендую приезжать в аэропорт часа за четыре до вылета, как минимум. – Прим. авт.

[690] Имитация речи Элмера Фадда – известного мультипликационного персонажа, заклятого врага кролика Багза Банни. Помимо прочего, Элмер славится характерными дефектами речи.

[691] Канадская служба разведки и безопасности – эквивалент ЦРУ, пусть и с годовым бюджетом примерно в 43,26 доллара. Прославилась в основном тем, что один ее сотрудник как-то раз, открывая дверь, оставил на крыше своего блестящего черного седана чемодан, набитый государственными тайнами, да так и тронулся с места. – Прим. авт.

[692] Да, таков официальный порядок действий. Это подтвердил представитель таможенной службы США, к которому обратились за разъяснениями в связи с этим самым делом. – Прим. авт.

[693] Потсдам – город в штате Нью-Йорк близ границы с Канадой. Назван в честь немецкого Потсдама.

[694] Меня и по сей день озадачивает, с чего вообще они стали выступать с такими заявлениями; они не могли не знать, что мой пассажир видел все своими глазами и опровергнет их брехню. Так и вышло. – Прим. авт.

[695] Министерство внутренней безопасности США.

[696] Были арестованы 1118 человек; 231 из них предъявили обвинения; 24 признали себя виновными; по итогам суда никто не получил обвинительный приговор. – Прим. авт.

[697] Сеть недорогих мотелей в США и Канаде.

[698] Кое-что из разряда «мир тесен»: в моей камере нашлись книги. Большинство явно использовалось в качестве подушек (которые в тюрьме округа Сент-Клэр под запретом), но среди выживших отбросов – «Благие вести для современного человека!» и «Мистер Бог, это Анна!» – меня ждала одна аномальная находка: промоэкземпляр романа от «Тор». Какой-то триллер в духе Бенчли про Лохнесское чудовище. Если кто припомнит название, черкните мне пару строк. – Прим. авт.

[699] Некоторые из них до сих пор не дождались благодарственных мейлов – и это три года спустя. – Прим. авт.

[700] Псевдоним канадского писателя африканского происхождения Малкольма Азаниа.

[701] Стэнфордский тюремный эксперимент (1971) и эксперимент на подчинение авторитету (1961), проведенные соответственно Филипом Джорджем Зимбардо и Стэнли Милгрэмом, продемонстрировали неприглядные закономерности, присущие человеческому поведению в обществе.