— Ты наивно понимаешь эволюционные процессы. Нет такого явления, как выживание сильнейших. Выживание наиболее адекватных — может быть. Не имеет значения, насколько оптимальным является решение. Важно, в какой мере оно превосходит альтернативы.
Этот голос я тоже узнал. То был голос демона.
— Ну, мы чертовски далеко превзошли альтернативы, — cмутное эхо многих голосов в голосе Джеймс рождало в голове образ хора: вся Банда возражала как один человек.
Мне не верилось. Меня только что изувечили, избили у них на глазах — а они рассуждают о биологии?
Может, она опасалась заговорить на другую тему, подумал я. Боялась оказаться следующей?
А может, ей было попросту наплевать, что со мной случится.
— Верно, — произнес Сарасти, — ваш интеллект в некоторой степени компенсирует самосознание. Но вы — как нелетающие птицы на далеком острове. Вы не столько высокоразвиты, сколько лишены реальных конкурентов.
Никаких больше рубленых фраз. Время рваной речи ушло. Мигрант поймал добычу, снял напряжение. Сейчас ему было наплевать, кто его заметит.
— Вы? — прошептала Мишель. — Не «мы»?
— Мы выбыли из гонки давным-давно, — ответил демон, помолчав. — Не наша вина, что вы на том не остановились.
— А, — снова Каннингем. — Добро пожаловать. Ты заглядывала к Ки…
— Нет, — отрубила Бейтс.
— Довольна? — спросил демон.
— Если ты имеешь в виду пехоту, да, я довольна, что ты от нее отвязался, — отозвалась Бейтс. — Если ты о… это было совершенно лишнее, Юкка.
— Не лишнее.
— Ты напал на члена экипажа. Будь на борту гауптвахта, ты бы на ней сидел до конца полета.
— Это не военный корабль, майор. И ты не командир.
Мне не требовалось видеть картинку, чтобы понять какого мнения об этом Бейтс. Но в ее молчании таилось что-то еще, и именно оно заставило меня снова включить камеру. Я прищурился от едкого света, уменьшил яркость, пока от изображения не осталась лишь еле видная пастельная тень.
Да. Бейтс. Шагнула на палубу с лестницы.
— Присаживайся, — сказал ей со своего места Каннингем. — Видишь — играем в «Угадай мелодию».
Что-то в ней было такое…
— Мне надоела эта песня, — проговорила Бейтс. — Мы ее заиграли вусмерть.
Даже теперь, когда орудия мои оказались разбиты и сломаны, а восприятие едва превосходило человеческое, я мог уловить в ней перемену. Пытки пленников, насилие над членом команды — в ее представлении Рубикон был перейден. Остальные не заметили бы. Свои чувства Бейтс держала в кованой узде. Но даже сквозь тусклые тени на моем экране её топология полыхала неоновым огнем.
Майор уже не просто обдумывала мятеж. Теперь вопрос стоял только — когда?
Вселенная была замкнутой в круги сфер.
Мое тесное убежище лежало в ее центре. За этой сферой находилась иная, где правило чудовище и ходили дозором его присные. За нею — еще одна, вмещавшая нечто еще более жуткое и невнятное, готовое вот-вот поглотить нас всех.
Больше не осталось ничего. Земля превратилась в смутную гипотезу, не имеющую отношения к этой, карманной вселенной. Мне некуда было ее приткнуть.
Долго держался я в центре мира. Прятался. Не включал свет. Не ел. Я выползал из палатки, только чтобы справить нужду в тесном гальюне внизу, у фаба. И только когда хребет корабля пустел. На обожженной спине плотно, как кукурузины в початке, высыпали болезненные волдыри. Лопались от малейшего прикосновения.
Никто не стучался ко мне в двери, никто не окликал через КонСенсус. Да я бы и не ответил. Может, они это каким-то образом понимали. Может, держались в стороне из уважения к моему уединению и сочувствия к позору.
А может, им было попросту наплевать.