Глава восьмая
Турецкий город
Через три года после падения Константинополя, в 1453 году, столица Византийской империи переместилась в Афины. По рассказу летописца Дуки, прежде чем город взяли турки, афинянам пришлось питаться травой, корнями и желудями.
Осенью 1458 года султан Мехмет II Завоеватель объехал Пелопоннес, проверяя свои новые владения, и по Коринфскому перешейку вернулся в Афины. Греческий историк Критобол описал его исключительно с положительной стороны, говоря, что он любил Афины и их чудеса, был наслышан о мудрости, доблести, славе и добродетели древних греков. Султан приехал попутешествовать и узнать об условиях жизни греков и их крепостях. Особенно он был поражен Акрополем и пытался представить, как храм выглядел в древности. Летописец называет его последователем эллинских традиций, мудрецом и великим царем, который уважал афинян за славу предков и всячески их отличал. Вообще говоря, его рассказ похож на правду — первое время турецкого владычества было временем возрождения Афин. Запустение и разорение наступило позже.
Сегодня, поднявшись на Акрополь, вы не найдете ни следа османского прошлого — до тех пор, пока не пройдете по северным склонам Плаки. Сам Акрополь был местом, где квартировал турецкий гарнизон, и до самого конца турецкой оккупации среди античных руин ютились десятки гарнизонных построек. Эти здания можно увидеть на изображениях, сделанных путешественниками XVIII и XIX веков, к примеру на картинах Эдварда Додуэлла, оставившего яркое описание своей встречи с дисдаром, военным комендантом Акрополя, проверявшим иностранцев. Додуэлл рассказывает о том, как благодаря своей склонности к рисованию он смог пронаблюдать и использовать пресловутое суеверие и невежественность турок, что на взгляд автора свидетельствует о неоспоримом превосходстве западной цивилизации.
Додуэлл заключил с дисдаром, «человеком сомнительной честности и ненасытной жадности», соглашение о беспрепятственном доступе на Акрополь в любое время за небольшую предварительную плату и бакшиш в 80 пиастров по завершении работ. Он проводил время за созданием зарисовок и картин, обед ему приносили на Акрополь. Художник свел дружбу с детьми турецких солдат. Однако дисдар в ожидании денег был нетерпелив.
Корыстолюбивый турок уже неоднократно проявлял свое недовольство, как вдруг забавные обстоятельства надолго избавили нас от его домогательств. Однажды я был занят запечатлением Парфенона при помощи моей камеры обскуры. В это время дисдар, удивленный видом нового приспособления, с каким-то капризным беспокойством стал допытываться, какое еще колдовство я решил учинить с этой необычной машиной. Я попытался объяснить ему, вставив чистый лист и дав ему поглядеть в камеру. Как только он увидел отображенный на бумаге храм со всеми его красками и линиями, он тут же решил, что я совершил какое-то волшебное действо. Его любопытство сменилось тревогой, и, дергая себя за черную бороду, он забормотал слова: «Алла, машалла». Осторожно, с недоверием, он снова заглянул в камеру. В этот момент случилось так, что один из его солдат проходил перед объективом, и удивленный дисдар увидел его идущим по листу бумаги. Он возмутился, назвал меня свиньей, дьяволом и Бонапартом и сказал, что, если мне нужно, я могу забрать храм и всю крепость до камешка, но заколдовывать в мою коробку своих солдат он никогда не позволит. Когда я понял, что его возмущение беспочвенно, я сменил тон и сказал ему, что, если он не оставит меня в покое, я посажу в коробку его, и тогда ему будет очень нелегко оттуда выбраться.
Больше у Додуэлла не было проблем с дисдаром.
Во время оккупации завоеватели относились к Афинам как к одному из многих городов, не представляющему особой стратегической важности. Хоть султана Мехмета и называли эллином в душе, большинство турок не испытывали ни интереса, ни уважения к античным, равно как и к христианским памятникам. Однако ж не турки в этом отношении были первыми. За время турецкого правления, помимо разрушения Парфенона, который турки превратили в пороховой склад, прекрасный маленький храм Ники был уничтожен, будучи переделанным в бастион, а храм Августа с восточной стороны Акрополя был снесен и переделан в караулку.
Конечно, турки использовали Акрополь, исходя из его первоначального назначения, то есть как крепость, поэтому он и подвергался обстрелу венецианцев. Да и позже, во время войны за независимость, он был объектом борьбы между греками и турками. Но, помимо всего прочего, Акрополь был местом для прогулок. Прямо под Эрехтейоном, нацеленные непосредственно на город, стояли две пушки, выстрелом из которых турки ежегодно оповещали о начале праздника байрам. Товарищ Байрона, Джон Кэм Хобхауз наблюдал за турчанками, гуляющими на крепостном валу и вслушивающимися в городской гомон, доносящийся снизу.
Кроме жилых домов, на Акрополе находились турецкие общественные и религиозные постройки. Парфенон из церкви был превращен в мечеть, сияние его благодати описал в 1667 году турецкий путешественник Эвлийя Челеби. После взрыва 1687 года новая мечеть была построена прямо в центре Парфенона, ее купол и минарет хорошо видны на картинах Стюарта, Реветта, Додуэлла, Хансена и других. Греки, после обретения независимости, приложили массу усилий на удаление из Акрополя следов османского владычества и снесли их.
Археологические раскопки и строительство новых домов повлияли, как и в Акрополе, на исчезновение большей части северных районов турецкого города с его торговыми, административными и религиозными постройками.
Например, раскопки на Агоре уничтожили последние следы турецкого присутствия в этом районе вместе с самыми крупными домами XIX века. В Плаке остались некоторые общественные здания (бани, мечеть Цистараки возле Монастираки) и особая атмосфера узких, кривых торговых улочек.
Старый турецкий город тянулся к северу от Акрополя до самых позднеримских стен. В 1787 году турки построили новую стену, которая заключила в свои пределы город и часть предместий. Это было во время тирании Хаджи Али Телохранителя (Хасеки), правителя Афин, бывшего в фаворе у султана. Его правление, сопровождавшееся жестокими поборами и подавлением недовольств, длилось 24 года. Через новую стену в город вели семь ворот. Стены и ворота использовались в основном в коммерческих целях, помогая контролировать ввозимые в город на продажу товары и собирать за них пошлину. Сам город делился на административные сектора и округа, соответствовавшие приходам, где греки сами улаживали свои дела с помощью милиции — миллет. Об этом свидетельствуют многочисленные путешественники, в том числе и Байрон.
Трудно представить, чтобы за период оккупации, превышающий 400 лет, жизнь города протекала без драматических моментов. Греческих источников сохранилось мало. Османскими архивами греческие историки вплоть до последних лет пренебрегали, а в списках приоритетов турецких историков Афины занимают далеко не первое место. Некоторые предположения сформировались на основе записей путешественников из Европы, которых интересовали древности, топография, сведения военного характера и дипломатические, а изредка, к счастью, социологические аспекты. Во многом их оценки сходились: праздные, богатые и алчные турки, правящие городом, и угнетенные, деморализованные греки, разительно отличающиеся от своих славных предков; несравненная красота памятников; тяготы и опасности пути.
О раннетурецком периоде сведения разрозненны, но путешественников становилось все больше, и к XVIII веку приезжими иностранцами уже была составлена подробная картина. Очень меткое наблюдение было сделано Ричардом Чандлером, побывавшим в Афинах в 1765 году:
Афины — город, впечатляющий как своими размерами, так и количеством населения. Он кишит разбойниками, аллеи его охраняются, а в 1676 году городские ворота обязательно закрывали после захода солнца. Сейчас их снова открыли, но не все, а ночью город патрулирует турецкая стража. Убогие дома понатыканы беспорядочно, перед многими из них большой двор. По обеим сторонам улиц тянутся необычайно белые стены, отражающие солнечный свет. Улицы совершенно перепутаны — с древних времен не осталось ни порядка, ни искусства. Вода доставляется сюда по каналам с горы Гиметт, да на базаре есть большой колодец. У турок есть несколько мечетей и общественных бань. У греков — мужские и женские монастыри, множество церквей, где регулярно проходят службы, а кроме того — многочисленные часовни, отчасти разрушенные либо состоящие из одних лишь стен, посещаемые лишь раз в году, в день святого, которому они посвящены. В таких случаях там вывешивают изображение святого, а по окончании праздника снимают.
Помимо сохранившихся памятников древности, город полон каменных обломков. Они повсюду: в колодцах, на улицах, в стенах, домах и церквях. Там видны колонны, покалеченные статуи, пьедесталы с различными надписями. Почти все это ушло в землю…
Акрополь ныне стал крепостью… Гарнизон его состоит из нескольких турок, осевших здесь вместе с семьями. Неся службу, они еженощно выходят в город. От их домов просматриваются город, долина и залив, но жизнь на такой высоте несет в себе столько неудобств, что те, кто имеет такую возможность, предпочитают в свободное от дежурства время жить внизу. На горе нет пригодной для питья воды, и ее ежедневно привозят в глиняных кувшинах. Взор наблюдателя останавливается на мраморных руинах, перемежающихся убогими домиками с плоскими крышами, на затерявшихся среди мусора горьких воспоминаниях о благородном народе…
Чандлер принадлежал к Обществу дилетантов, объединявшему высокородных коллекционеров и интеллектуалов. Свое путешествие он предпринял, чтобы узнать о состоянии памятников древности. Он не только восторгался при виде местных достопримечательностей, как другие путешественники XIX века, но и охотно описывал неудобства, характерные для путешествия в то время, такие как клопы и блохи. Несколько поднятых им тем были непременными для всех путевых заметок. Однажды Башня ветров (комбинация водяных и солнечных часов работы Андроника Кирриста) повернулась к ханаке — месту для богослужений, принадлежащему ордену дервишей. Чандлер тогда наблюдал религиозный обряд, окончившийся удивительным танцем дервишей. Потом наступило время трубок и кофе. Описанный процесс занял свое место среди туристических достопримечательностей.
Так же свободно Чандлер рассуждал о характерах греков и турок, об отношениях между ними, о положении женщин, о народных поверьях и обычаях. Он находил, что большинство афинских турок вежливы, общительны и любезны в гораздо большей степени, чем обычно принято у этого «высокомерного народа»: «Находясь в относительно равных условиях со своими товарищами-афинянами, принимая участие в их повседневной жизни, они приобрели в какой-то степени греческий характер». Он замечал в них чувство «врожденного превосходства», суровое благородство, пунктуальность, честность в делах, предвзятость и скупость. С другой стороны, на греков он смотрел как на потомков древних афинян — живых, сметливых, ловких и хитрых. Архонты — восемь или десять правящих фамилий — «теперь не более, чем просто имена, разве что носят высокие меховые шапки и одеваются лучше, чем низший класс». Они были хозяевами лавок, торговцами или сборщиками налогов. Как облеченные властью турки, так и ловкие греки пренебрегали скотоводством и земледелием, оставив это на долю албанцев, которые «были заняты тяжелыми работами, пока светит солнце, от зари и пока не падали от усталости». Колесо совершило свой оборот. Теперь в любой греческой деревне есть группа албанских иммигрантов, приехавших в начале 1990-х годов. Одни заняты на сезонных работах, другие — в строительстве, и все они работают, «пока светит солнце, от зари и пока не падают от усталости».
Картина, нарисованная Чандлером и другими путешественниками более позднего времени, показывает нам мелкий, захолустный греческий городок в Османской империи, в стороне от больших событий и больших денег. Население города в позднеосманский период составляло около 12 000 человек. Количество греков (христиан) превышало число турок (мусульман) примерно в 4 раза. Еще в городе и в деревнях присутствовали хоть и в меньшинстве, но вполне заметном албанцы. Описывая изнурительное правление Хаджи Али в конце XIX века, афинянин Панагис Скузес упоминает мусульманских цыган, работавших кузнецами, и чернокожих эфиопов, которые плели циновки и вязали веники.
Город насчитывал 36 приходов, названных нижними округами, но церквей и часовен было гораздо больше, потому что, как сообщал Чандлер, в Греции существовало множество часовен, посвященных определенным святым, и их открывали только в день этого святого. Церкви играли важную роль оплотов социальной защиты, давая убежище бездомным и нищим, которые размещались в маленьких клетушках в окружающих церкви садах.
Больше всего привлекал приезжих базар неподалеку от Агоры и библиотеки Адриана. Рядом находились османские судебные палаты, резиденция правителя и медресе. Действующие рынки — работающие каждый день, раз в неделю или только в сезон — располагались перед одной из мечетей. Работали хамамы (бани), кафе и лавки. В одних и тех же кварталах вперемежку стояли мусульманские мечети и христианские церкви, турецкие дома и греческие.
К концу османского правления серьезные путешественники уже помещали афинские памятники на свою интеллектуальную карту Европы. Наиболее заметными из них были Джеймс Стюарт и Николас Реветт, приехавшие в Грецию в 1751 году. Как и Чандлер, они прибыли по поручению Общества дилетантов. Их целью были поиск и оценка уцелевших памятников древности для британского общества аристократов, знатоков, архитекторов и художников, которые начали проявлять все больший интерес к Греции. Стюарт и Реветт сделали подробнейшие зарисовки афинских памятников, не только передав их структуру, но и достоверно воспроизведя царившую на тот момент мешанину античности и наслоений позднейших веков, вроде Парфенона с мечетью и памятник Лисикрату (известный тогда как фонарь Демосфена), поставленный в капуцинском монастыре. Значение книги Стюарта и Реветта «Афинские древности», изданной в трех частях в 1754–1794 годах, было огромным. Влияние греческой архитектуры можно увидеть в Эдинбурге и по всей Великобритании. Открытие для Европы эталонов и сюжетов греческого искусства по силе своего воздействия могло сравниться только с выставкой скульптур Парфенона, вывезенных лордом Элгином.
Кроме Стюарта и Реветта, чьи путевые наблюдения оказали огромное влияние на человеческие умы, среди посетивших османские Афины были Шатобриан и Байрон. Описание Афин, вышедшее из-под их пера, позволило европейскому читателю составить гораздо более полное представление об этом городе, пробудило политический интерес к положению Греции и судьбе ее культурного наследия.
Шатобриан прибыл в Грецию в 1806 году. К Афинам он подъехал по Элевсинской дороге. Для нас он оставил описание перспективы города, открывающейся по мере того, как путешественник продвигается по долине между холмами возле Дафни:
Первое, что поразило взгляд, — это цитадель, озаренная лучами восходящего солнца. Акрополь открылся по другую сторону долины, справа, на фоне горы Гиметт, и казалось, что он ее подпирает. Крепость являла взору нагромождение капителей Пропилей, колонн Парфенона и Эрехтейона, стен с амбразурами, заставленных пушками, готических христианских развалин и мусульманских лачуг…
У подножья Акрополя раскинулись Афины: их плоские крыши, перемежающиеся минаретами, кипарисы, развалины, отдельно стоящие колонны, плоские крыши мечетей — в солнечных лучах все это производило приятное впечатление. Но если бы кто-нибудь и распознал в этих руинах Афины, то понял бы и по общему виду городской архитектуры, и по состоянию памятников, что в этом городе больше не живут наследники славы Марафона.
Мы шли к этому городку, численность населения которого не дотягивала даже до парижского предместья, но слава которого равнялась славе всей Римской империи.
С такими возвышенными мыслями (потому что он всегда хорошо просчитывал эффект, произведенный на читателя) Шатобриан проследовал через долину и оливковую рощу к Афинам. Здесь его принял и проинструктировал мсье Фовель, французский консул, которого буквально каждый путешественник того времени упоминал в своих путевых записках как коллекционера древностей и гида для других коллекционеров. Шатобриан пишет, что, когда они гуляли по базару, «каждый встречный приветствовал Фовеля и каждый интересовался, кто я таков».