Становление Гитлера. Сотворение нациста: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тот факт, что Гитлер и Шмидт не были среди стражников, отосланных обратно в Мюнхен, как только большинство военнопленных покинуло лагерь, важен не только потому, что он показывает Гитлера, продолжающего угождать своему начальству. Он также указывает на пропасть, существовавшую между Гитлером и большинством солдат, с которыми он служил, как это было во время войны. Его добросовестная служба вбила клин между недисциплинированным большинством служивших в Траунштайне и им. Как результат, Гитлер и Шмидт продолжали быть чужаками там так же, как они были во время войны в качестве членов полкового штаба.

Когда Гитлер вернулся в Мюнхен, недавний опыт будущего вождя Третьего Рейха на границе Альп не дал ничего, что восстановило бы его против нового революционного режима. Они оба, Шмидт и он, добросовестно служили ему, не делая в этот момент никаких попыток для демобилизации. Их продолжающаяся поддержка правительств Баварии и Германии, несмотря на их превращение из монархий в республики, не образует противоречия с той мыслью, что Гитлер по сути был всё тот же человек, каким он был в течение войны, когда, так же как и теперь, он был в хороших отношениях со своими начальниками и послушно следовал их приказам. В конце концов, многие представители старого режима, включая командира дивизии Гитлера, также служили новому режиму. Но только после возвращения Гитлера в Мюнхен его вовлечённость в новый политический порядок начнёт заходить гораздо дальше, чем у его бывших начальников.

Глава 2. Маленький винтик в машине социализма

Однажды 15 февраля 1915 года поэт-романист Райнер Мария Рильке сидел за своим столом в Мюнхене и разглядывал фотографию, которую графиня Каролина Шенк фон Штауффенберг, его знакомая, вложила в своё последнее письмо. На ней были изображены три сына графини — Клаус, Бертольд и Александр.

Политическая ситуация в Мюнхене резко изменилась к худшему с того времени, когда Рильке написал осторожно оптимистическое рождественское письмо своей матери. Тем не менее, когда он начал писать свое письмо графине Каролине, он пытался оставаться позитивным, выражая на бумаге свою надежду, что из нынешних невзгод вырастет лучший мир для мальчика графини Каролины, «который уже теперь подаёт признаки большого будущего».

Рильке писал: «Кто знает, не доведётся ли нам преодолеть величайшие смятение и опасность так, что следующее поколение вырастет в ощущении естественности этого мира, который будет очень сильно обновлён». Он писал графине Каролине, что существует надежда на то, что несмотря на нынешние лишения, будущее её троих сыновей будет блестящим, «поскольку несомненно за водоразделом войны, несмотря на всю его ужасающую высоту, течение реки должно легко течь в направлении нового и открытого».

Осторожно оптимистичный в отношении будущего двадцатидвухлетнего Клауса и его братьев, он выражал надежду, что нынешний кризис не станет предвестником чего-то худшего в будущем, но приведёт к «решению в пользу гуманизма как такового». В тот день, когда Рильке писал своё письмо, было просто невообразимо, что спустя двадцать пять лет Клаус Шенк фон Штауффенберг и его брат Бертольд будут казнены за попытку убийства 20 июля 1944 года человека, который был теперь лишь двадцатидевятилетним никем, недавно вернувшимся в Мюнхен после своей службы в Траунштайне.

Одной из причин, по которой политическая ситуация в Мюнхене быстро изменилась к худшему к середине февраля, было продолжение экономических трудностей и голода, царивших в городе, который снова стал домом для Гитлера.

Спустя несколько дней после революции эссеист и учитель Йозеф Хофмиллер полушутя выразил сомнение, что революция вряд ли бы произошла, «если бы у нас было приличное пиво». С тех пор дела не улучшились заметно, за что многие в Мюнхене возлагали вину на державы-победительницы в войне. Как вспоминала активная сионистка Рахель Штраус, «заключение перемирия не положило конец блокаде Германии. Это было поистине ужасно. Люди были в состоянии пережить тяготы, зная, что альтернативы нет, это была война. Война окончилась, [но] всё ещё были закрыты границы, голод оставался. Никто не мог понять, почему дозволялось голодать целому народу».

Эти чувства голода и предательства, описанные Штраус, сделали гораздо больше для подпитки политической радикализации города, нежели пережитая война или существовавшие прежде до войны политические настроения. Такова была, по крайней мере, оценка двух офицеров британской разведки, капитанов Соммервиль и Броад, которые были посланы в Мюнхен. В конце января они докладывали в Лондон, что «если только помощь не будет оказана до апреля, когда запасы продовольствия будут истощены, то будет невозможно удержать народ Баварии — уже недоедающий — в известных пределах». Они предсказывали: «Голод приведёт к мятежам и большевизму, и нет сомнений в том, что это будет большой причиной беспокойства для властей».

Однако развороту событий к худшему в столице Баварии даже более, чем продолжавшаяся блокада, способствовало то, что Курт Айснер просто не знал, как управлять. Хотя сердце у него было в правильном месте, он просто не понимал искусство политики. Он не постигал, что для того, чтобы быть успешным политиком, требуется совершенно иной набор инструментов, чем тот, который нужен для успешного интеллектуала. Многие из качеств, что являются достоинствами в мыслителях — это активная обуза в политиках, по каковой причине теоретическая проницательность чаще всего сочетается с политической неудачей. В то же время революционному лидеру Баварии недоставало приспособляемости и хитрости, равно как и способности, придя к власти, быстро реагировать и использовать ситуации к своему преимуществу. Он был приятным, но не имел понятия, как вдохновлять, очаровывать и вести. Во всём этом он был полярной противоположностью Гитлеру, который возникнет на политической сцене позже в этом году.

Критики всех политических направлений полагали, что Айснер был интеллектуалом без какого-либо таланта для лидерства. В глазах журналиста Виктора Клемперера Айснер был «деликатным, хрупким, согнутым маленьким человеком. Его лысая голова не была впечатляющего размера. Грязные седые волосы беспорядочно лежали на его воротнике, его рыжеватая борода имела грязный, сероватый оттенок; глаза его были скучно серыми за линзами его очков». Писатель еврейского происхождения не смог обнаружить «никаких признаков гения, почтенности, героизма». Для Клемперера Айснер был «посредственной, тусклой личностью». Некоторые из министров в правительстве Айснера, которые не вышли из его партии, отзывались о его талантах как политика даже ещё менее комплиментарно. Например, Хайнрих фон Фрауэндорфер, министр транспорта, говорил Айснеру на заседании кабинета министров 5 декабря: «Весь мир говорит о том, что Вы не знаете, как управлять», добавив при этом: «Вы не государственный человек, … Вы дурак!»

Другой проблемой было то, что большое число вышестоящих лиц в правительстве и в советах не были баварцами по рождению. Курт Айснер не смог понять, что если бы он поставил на руководящие должности в революции больше местных революционеров, то это улучшило бы легитимность нового режима в народе. В феврале Клемперер, который освещал революцию в Мюнхене для лейпцигской газеты, язвил в одной из своих статей: «Что раньше было верно в отношении искусств в Мюнхене, стало верным в отношении политики; все говорят: где народ Мюнхена, где баварцы?»

Хуже того, в результате отсутствия таланта политического деятеля, у Айснера не было реалистичных мыслей о том, как лучше всего удерживать радикальных революционеров внутри его собственных рядов и в тех группах, что были левее его партии, таких как «Спартаковцы», когда эйфория первых дней революции пошла на убыль. («Спартаковцы» — революционная группа, названная так в честь вождя римских рабов Спартака, которая пропагандировала диктатуру пролетариата). Айснер отмахивался от повторяющихся и настойчивых предупреждений, что он чересчур доверяет крайним левым и что он недооценивает опасность переворота с их стороны. Он говорил своему правительству, что люди на крайнем левом фланге всего лишь выпускают немного пара: «Нам следует дать людям выпустить его из их систем». Он не смог понять, что пытаясь приручить крайних левых в Мюнхене, он достиг противоположного: он раздул левый радикализм, роя тем самым могилу для своего примиренческого подхода к политике.

Радикальные революционеры ощущали, что Айснер продался реакционерам, которые в их глазах включали всех от социал-демократов (СДПГ), либералов и умеренных консерваторов до истинных реакционеров. В их идеалистическом, но параноидальном видении мира, которое следовало стандартным большевистским рассуждениям, парламентская демократия, либерализм, постепенность и реформизм с одной стороны, и правый авторитаризм с другой были двумя сторонами одной и той же медали.

В начале декабря 1918 года Фриц Шрёдер, один из представителей независимых социал-демократов Айснера, недвусмысленно высказался в Совете солдат против парламентской демократии: «Слухи о национальном собрании — это не более чем реакционная болтовня». Схожим образом анархист Эрих Мюэзам требовал установления мягкой диктатуры, нацеленной не на поддержку пролетариата, но на то, чтобы «разделаться с пролетариатом». Тем временем, близкий соратник Мюэзама, Йозеф Зонтхаймер, по существу требовал разрушительной власти толпы. «Я надеюсь», — выкрикивал Зонтхаймер по время митинга в начале января, «что мы все возьмёмся за оружие, чтобы посчитаться с реакцией». Несколькими днями раньше коммунисты потребовали на публичном митинге в Мюнхене, что люди должны «пойти на выборы Национальной Ассамблеи не с избирательными бюллетенями, но с ручными гранатами».

К концу ноября 1918 года Эрхард Ауэр, министр внутренних дел и лидер СДПГ, уже пришёл к заключению, что продолжающийся радикализм крайне левых делает демократизацию в Баварии нежизнеспособной. Глубоко обеспокоенный тем, что это может перерасти в тиранию, Ауэр постоянно набрасывался на Айснера и на отсутствие решительных действий с его стороны против левых радикалов, заявив 30 ноября: «Не может, не должно быть диктатуры в нашем свободном народном государстве». Поскольку сторонники Айснера чувствовали себя всё более осаждёнными со всех сторон, они фактически отменили свободу слова уже 8 декабря. В этот день они приказали нескольким сотням солдат атаковать офисы газет: консервативных, либеральных и умеренных от СДПГ. Двумя днями позже американцы, проживавшие в Мюнхене, получили срочное уведомление от государственного департамента США, что более не безопасно проживать в Германии; им было сказано «отправиться домой как можно раньше».

Повсюду в Германии попытки радикалов левого крыла свергнуть новый либеральный политический порядок были даже более экстремальными, доказывая то, что опасения Ауэра не были безосновательными. В начале января коммунисты попытались устроить в Берлине государственный переворот, нацеленный на свержение национального правительства, уничтожение парламентской демократии путём предотвращения проведения национальных выборов и установления вместо неё Германской Советской Республики. Только с помощью милиции умеренным социал-демократам удалось спасти зарождающуюся парламентскую демократию Германии. И попытки левых свергнуть силой парламентскую демократию в Германии не были ограничены столицей. Например, с января до 4 февраля Советская Республика существовала в Бремене, старом ганзейском городе на северо-западе Германии. В конце 1918 и в начале 1919 года основной вызов установке либеральной демократии в Германии не исходил от правых. Он пришёл слева.

Единственный серьёзный вызов в Баварии, не исходивший от радикальных левых, был от Рудольфа Бутманна, библиотекаря, работавшего в библиотеке баварского парламента, который недавно вернулся с войны и который станет возглавлять нацистскую партию в баварском парламенте между 1925 и 1933 гг. Вместе с пангерманистским издателем Юлиусом Фридрихом Леманном и другими соучастниками заговора Бутманн планировал свержение правительства Айснера и с этой целью в конце декабря основал милицию («бюргервер», Burgerwehr). Однако его сотоварищи были политически различными. Они включали и консерваторов, и радикальных правых экстремистов, которые мечтали устроить путч против Айснера, и известных членов Общества Туле — радикального правого тайного общества, которое будет играть выдающуюся роль в начале становления нацистской партии. В числе заговорщиков Бутманна также были ведущие социал-демократы; в самом деле, когда основывался «бюргервер», он контактировал с Эрхардом Ауэром, который также сотрудничал с другим членом Общества Туле, Георгом Грассингером, в попытке свергнуть Айснера.

После того, как он очень скоро понял, что реставрация монархии, которую он бы предпочёл, не была жизнеспособным вариантом, Бутманн решил перекинуться к умеренным революционерам. В течение зимы 1918–1919 гг. он снова и снова пропагандировал прагматическое сотрудничество с социал-демократами, профсоюзами и другими группами. В отличие от радикальных левых, он хотел согласиться с новой послевоенной парламентской системой. В это время Бутманн ещё не был национал-социалистическим активистом и политиком, которым он должен был стать. Запись от 6 января 1919 года в дневнике жены Леманна, Мелании, наводит на мысль, что Бутманн и Леманн искренне сотрудничали с министрами от СДПГ. В ней также отмечено, что эти двое в тот момент не намечали активно свергнуть правительство, но скорее намеревались помочь ему против предполагаемых выпадов со стороны крайне левых. Мелания писала: «В начале декабря в Мюнхене тихо формировалась милиция для противостояния разрушительной деятельности группы Спартака, которая вооруженными самозванцами сорвала несколько собраний и вынудила уйти в отставку министра внутренних дел Ауэра, умеренного социалиста». Она добавила: «Юлиус работал с большим удовольствием и усердием, и надеялись, что милиция будет организована и готова победить спартаковцев при следующем мероприятии, которое, как ожидалось, пройдёт до выборов. Правительство знало об этом, и умеренные министры это решительно поддерживали».

Как отмечает случай Бутманна и Леманна, послевоенная демократизация в Баварии не была мертворождённой; в то время некоторые из тех людей, которые в будущем станут одними из наиболее важных сторонников Гитлера, всё ещё хотели развивать парламентаризацию и демократизацию Баварии. Даже Общество Туле, членом которого был Юлиус Фридрих Леманн, тогда представляло будущую Баварию во главе с лидером СДПГ. В начале декабря СДПГ разрабатывало планы ареста Айснера и замены его Ауэром.

В то время, как политическая ситуация в Мюнхене в начале 1919 года продолжала радикализовываться, Гитлер и Шмидт продолжали своими действиями поддерживать революционное правительство, даже когда по их возвращению из Траунштайна в свой полк в Мюнхене его состав стал поощряться к демобилизации. Для содействия быстрого возвращения к гражданской жизни его членов полк организовал «Отдел службы занятости» и позволил его членам брать отпуск до десяти дней за один раз с целью поиска работы, с правом возвращения в часть, если в этот период работа не будет обеспечена. И всё же Гитлер и Шмидт выбрали продолжение службы новому режиму, даже когда противники Айснера пытались выступить, чтобы сместить его 19 февраля.

Попытка переворота 19 февраля остаётся покрытой тайной до сегодняшнего дня. Нацеленный на отстранение Айснера от власти, он возглавлялся моряком, старшим унтер-офицером флота Конрадом Лоттером, членом Баварского солдатского совета. В нём участвовали шестьсот моряков — большинство из них были баварцами — которые лишь несколькими днями ранее вернулись в Баварию с Северного моря. Путч окончился схваткой и перестрелкой на центральном вокзале Мюнхена. Большинство сохранившихся отрывочных свидетельств наводят на мысль, что Лоттер был обеспокоен тем, что Айснер как не желает, так и не способен передать власть партиям, которые выиграли выборы в Баварии, и следовательно, что более радикальная революция, поддерживаемая войсками, симпатизирующими крайне левым, была неминуема. Примечательно, что ни полк, членом которого был Гитлер, ни другие располагавшиеся в Мюнхене войска не пришли спасать Лоттера и его людей.

Имеются веские причины верить тому, что руководство СДПГ было замешано в путче, поскольку Лоттер встретился с вождём СДПГ Эрхардом Ауэром незадолго до попытки переворота для обсуждения вопроса о создании проправительственных войск для обеспечения безопасности Мюнхена. Лоттер также публично заявлял 13 декабря, что если Ауэр станет вождём революции в Баварии, то 99 процентов баварцев поддержат революционное правительство. Более того, в соответствии с дипломатической телеграммой папского нунция в Баварии Евгенио Пачелли, будущего папы Пия XII, моряки Лоттера заявили, что их целью было защитить здание, в котором размещался парламент, и сделать так, чтобы открытие новой парламентской сессии прошло 21 февраля, как было запланировано.

Продолжая служить в воинской части, лояльной Айснеру, Гитлер, в сущности, поддерживал скорее баварского революционного вождя, нежели Лоттера. Он продолжал обитать и выполнять свои обязанности в казармах Второго пехотного полка на Лотштрассе, прямо к югу от Обервизенфельд, где он размещался с момента своего возвращения из Траунштайна. Одной из его задач была функция охраны в различных местах в Мюнхене. Например, некоторые из солдат его части общим числом тридцать шесть человек, среди которых вероятно был и сам Гитлер, с 20 февраля до марта были использованы для защиты места, у которого попытка переворота Лоттера окончилась перестрелкой, и для защиты центральной железнодорожной станции Мюнхена. Своей службой Гитлер помогал предотвращать попытки других людей отстранить от власти еврейского социалистического вождя Баварии, таким образом защищая режим, с которым, как он заявит, став национал-социалистом, всегда боролся.

Несмотря на усилия Гитлера и его соратников защитить Айснера, прошло только лишь два дня со времени провалившейся попытки переворота Лоттера, когда противники Айснера ударили снова. На этот раз удачно. 21 февраля, в день открытия парламента Баварии, молодой студент и офицер придворного пехотного полка Антон граф фон Арко ауф Валлей подкрался к Айснеру сзади как раз в тот момент, когда вождь независимых социал-демократов вышел из баварского министерства иностранных дел по пути в парламент на открытие сессии законодательной власти Баварии, где он намеревался подать в отставку. Арко дважды быстро выстрелил ему сзади в голову. Айснер скончался на месте.

Наиболее вероятно, что Айснер погиб в результате заговора офицеров придворного пехотного полка, элитной части, обязанностью которой ранее была защита короля. Внучатой племяннице Михаэля фон Годин, офицера-однополчанина Антона фон Арко, и брата одного из командиров полка Гитлера во время Первой мировой войны, одна из её двоюродных бабушек говорила, что офицеры придворного пехотного полка строили планы убить Айснера. Двоюродная бабушка поделилась с ней, что Михаэль фон Годин и его товарищи в придворном пехотном полку тянули жребий — кто будет стрелять, что и определило — Арко будет тем, кто убьёт Айснера.

Вследствие убийства Айснера ничто больше не было как прежде, определённо не так, как представляли себе Арко и его соучастники заговора. Высокопоставленный американский официальный представитель Герберт Филд обнаружил это на своём непростом опыте. Через несколько часов после убийства Филд, представитель военной комиссии союзников по контролю от США в Мюнхене, которая была организована после перемирия, шёл к центральной станции Мюнхена, сопровождаемый немецким офицером. На станции солдаты набросились на них двоих, опрокинули немецкого офицера на пол и сорвали с его формы эполеты. Через несколько дней после этого события Филд написал в своём дневнике: «Перспективы чрезвычайно мрачные. Я ожидаю увидеть в ближайшем будущем установление большевистского господства.» Поскольку станция охранялась солдатами из подразделения Гитлера и других того же полка, это происшествие даёт нам хорошо почувствовать, с какого рода людьми Гитлер служил в своей части в конце февраля 1919 года, независимо от того, был ли он лично на месте во время нападения на Филда (см. фото 4).

Если, как Гитлер станет намекать в Mein Kampf, он был настолько не согласен с левыми солдатами, служившими в Мюнхене, почему он не запросил в этот момент демобилизации? Почему он никогда не говорил о путче Лоттера? В последующие годы он станет до отвращения много говорить о своём опыте во время войны, но лишь в общих словах о революции. В конце концов, если бы он рассказал о нападении на американского офицера или о подобных событиях, которые происходили по всему городу, — то есть, если бы он действительно противостоял им — то эти эпизоды хорошо бы проиллюстрировали некоторые из его более поздних взглядов на революцию, включая повторяющееся заявление о том, что революция фатально ослабила Германию в момент её величайшей нужды. Но в Mein Kampf Гитлер предпочитал молчать о своей службе в Мюнхене во время убийства Айснера и делать вид, что в то время он всё ещё был в Траунштайне.

В часы, дни и недели, последовавшие за вероломным убийством Айснера, радикализация Баварии ускорялась по мере того, как центр политики быстро разрушался. В глазах многих компромисс и умеренность просто не сработали.