До сих пор Матюшенко сдержанно относился ко всем попыткам связать потёмкинское восстание с революционными действиями на берегу.
Неожиданная помощь человека, имевшего огромное влияние на команду, значительно облегчала выполнение решений, только что принятых социал-демократами.
Но прежде всего надо было снарядить почётный караул на похороны Вакуленчука. Возглавлять караул, по решению комиссии, должен был кочегар Никишкин. Ему поручили сказать надгробное слово над могилой героя. Выбрав сам остальных членов караула, Никишкин отчалил от броненосца.
Собравшись в адмиральской, комиссия приняла план бомбардировки города. Он состоял в следующем: «Потёмкин» даёт три холостых выстрела, чтобы предупредить население, и два боевых по театру; затем депутация из трёх человек направляется в город и предъявляет требования об освобождении из тюрем всех политических заключённых, о разоружении войск и передаче арсеналов в руки рабочих. Если власти не исполнят этих требований, команда завтра же начнёт бомбардировку города. Если сегодня же восстанут солдаты, потёмкинцы завладеют городом и превратят его в базу восстания. Теперь предстояло получить согласие всей команды открыть огонь по городу. Раздался сигнал: «Всем наверх!»
Но команда в массе своей была ещё политически неопытна, и кондуктора искусно играли на её предрассудках.
Когда кто-нибудь из членов тройки брал слово, они кричали: «Долой «вольных!» Когда мы кончали свои речи, они заявляли: «Что же «вольные» одни говорят? Пусть наши скажут!»
Так и теперь. Когда общее собрание после моей речи дало согласие на бомбардировку, кондуктора и шептуны прибегли к своему обычному манёвру. Но команда была уже не та, что вчера. После сегодняшнего ночного пожара её не так просто было сбить с толку. В ответ на крики шептунов раздались многочисленные протесты.
— Это шкурники не согласны! Подпевалы драконов! Трусы!.. За борт их!
На кнехт вскочил, покручивая свои рыжие усы, машинист Шестидесятый. Шептуны и кондуктора боялись его. Пущенное им меткое словечко обнажало перед людьми их подленькие и грязные душонки. Шептуны мгновенно стихли.
— Ну, которые не согласны с нами, — начал он, — выходи вперёд, стань на кнехт и объясни толком, почему не согласен. Выложи всё открыто, честно. Может, и поспорим с тобой, а всё одно в честных людях будешь ходить. Выходи же смелей, не бойся. У нас свобода...
Никто не отозвался на это приглашение.
— Вот какие живут среди нас трусы и подлецы, — продолжал Шестидесятый, — прячутся за спинами и орут...
Вдруг он соскочил с кнехта, ринулся в толпу, сгрёб какого-то матроса и, вытащив его на середину круга, воскликнул:
— Вот, товарищи, этот кричал: «Долой «вольных»!» Он побоялся открыто сказать, так пусть ответит на один только вопрос. — Шестидесятый обратился к шептуну: — А ты что же, в матросском тельнике на свет божий выполз?
Дружный хохот команды заставил шептуна скрыться в рядах.
Карта «долой «вольных» была бита раз и навсегда. Но кондуктора немедленно выкинули новые лозунги: «Пусть офицеры скажут», «Почему офицеры молчат?»
Взоры всех обратились на Алексеева и мичмана Калюжного, стоявших в центре круга. Те невозмутимо молчали. Точно не о них шла речь. Точно их не было здесь.
— Да выходи же кто-нибудь! — раздались возмущённые голоса.
Но никто не брал слова. Обе стороны старались перекричать друг друга. Это была новая тактика, придуманная кондукторами, возможно, совместно с Алексеевым.
Положение спас Матюшенко.
— Не шумите, дайте мне сказать, — крикнул он. Мгновенно воцарилась тишина. Даже самые смелые шептуны смолкли: с Матюшенко шутить было опасно.
— Послушайте, братцы, что я вам скажу. Нас тут много социал-демократов. Мы все как один решили победить вместе с нашими братьями-рабочими либо умереть с ними. Для нас лучше смерть в бою, чем позорная петля. Мы пойдём сейчас к пушкам и пошлём царю наши снаряды. А вы, если не согласны с нами, накиньтесь на нас, вяжите нас и выдайте начальству. Оно встретит вас с музыкой, вас наградят медалями, вам дадут по целковому...
— Нет, нет!.. — прервали его речь сотни возгласов.
— Мы все за одно, — шумела команда.
— Так как же? Значит, согласны стрелять?
— Согласны! — кричали матросы.
— Может, кто не согласен, но голоса его не слышно? — продолжал неумолимый Матюшенко. — Так мы так сделаем: кто за то, чтобы стрелять, переходи направо, а кто против — налево.
Вся команда двинулась направо. Кондуктора были побеждены.
Прошло уже три часа, как почётный караул отчалил от броненосца. По нашим расчётам, тело Вакуленчука в это время опускали в могилу на одесском кладбище.
Команда выстроилась на шканцах. После торжественно скорбных звуков горна прогремели три холостых залпа — последний траурный салют в честь павшего героя.