Барышни опешили, осознав – после того как прозвучали общие приветствия, – что представительница древнего благородного рода представляет собой дородную даму в неброском платье и поношенном чепце; в одной руке у нее портфель с бумагами, в другой – блокнот. При этом лицо ее лучилось доброжелательностью, в мелодичном голосе звучала ласка, повадка сразу располагала к себе, а во всей фигуре сквозил тот не поддающийся описанию аристократизм, который хорош без всякой красоты и заставляет забыть об одежде – остроглазые девушки, никогда ничего не пропускавшие, сохранили этот момент в памяти.
Воспоследовала короткая беседа, посвященная появлению, умножению и успехам этого конкретного класса, после чего миссис Джо перевела разговор на труды дамы-англичанки: ей хотелось показать своим ученицам, что титул мало весит без труда, а богатство бессмысленно без филантропии.
Девушкам полезно было узнать о вечерних школах: благотворительницами и преподавательницами в них выступали женщины, которых они знали и уважали; о громких протестах мисс Кобб, благодаря которым удалось принять закон против домашнего насилия; о миссис Батлер, спасительнице заблудших душ, о миссис Тейлор, которая устроила в одной из комнат своего особняка библиотеку для слуг, о лорде Шафтсбери[429], строившем жилища для бедных в лондонских трущобах; о реформе тюремной системы, о том, как самоотверженно богатые и великие трудятся, чтобы помогать скромным и бедным. Такого сильного впечатления не произвела бы ни одна лекция – беседа воспламенила в девушках желание творить добро, когда они до этого дорастут, – ведь им было прекрасно известно, что даже в столь замечательной стране, как Америка, еще многое предстоит сделать, прежде чем она станет такой, какой быть должна: воистину справедливой, свободной и великой. Кроме того, они быстро осознали, что леди Аберкромби относится ко всем присутствующим как к равным – от представительной миссис Лоренс до маленькой Джози: та схватывала каждую подробность и решила про себя, что при первой возможности заведет такие же английские башмаки на толстой подошве. Никто и помыслить не мог, что у этой дамы – богатый особняк в Лондоне, замок в Уэльсе и роскошное сельское поместье в Шотландии: она с восхищением отзывалась о Парнасе, называла Пламфилд «милым старым домом», а колледж, по ее мнению, делал честь всем, кто был с ним связан. Разумеется, все в итоге несколько загордились и, когда миледи их покинула, отложили в памяти сердечное рукопожатие сановитой англичанки, равно как и ее слова:
– Мне отрадно, что эта сфера женского образования, которой столь часто пренебрегают, здесь на высоте. Хочу поблагодарить моего друга, миссис Лоренс, за одну из самых очаровательных картин, какие я видела в Америке: Пенелопа среди своих служанок[430].
Множество улыбающихся лиц смотрели вслед удалявшимся крепким башмакам, а уважительные взгляды провожали поношенный чепец, пока он не скрылся из глаз, – и все девушки ощущали по отношению к титулованной гостье куда более искреннее уважение, чем если бы она явилась в карете, запряженной шестеркой лошадей, и со всеми своими бриллиантами.
– Мне теперь больше по душе «малые дела». Научиться бы только преуспевать в них, как и леди Аберкромби, – произнесла одна из девушек.
– Слава богу, петли я сегодня обметала удачно; она посмотрела на них и сказала: «А что, искусно сработано», – добавила другая, гордясь честью, которой удостоилось ее бумазейное платьице.
– Манеры у нее такие же милые и ласковые, как у миссис Брук. Никакой заносчивости и снисходительности, которых я ждала. Теперь я понимаю, что вы имели в виду, миссис Баэр, когда говорили, что воспитанные люди во всем мире одинаковы.
Миссис Мег кивнула в ответ на комплимент, а миссис Баэр произнесла:
– Я никогда не прогляжу воспитанного человека, а вот сама, боюсь, вряд ли слыву образцом светских манер. Рада, что вам пришелся по душе этот визит. Ну, молодежь, если вы не хотите, чтобы Англия обошла нас по всем статьям, придется вам потрудиться, чтобы шагать с ней в ногу: как видите, наши сестры-англичанки не сидят сложа руки, не тратят время на рассуждения, к какому кругу они принадлежат, а отправляются туда, куда их ведет долг.
– Мы будем очень стараться, мэм, – от всей души отвечали девушки и потянулись к выходу со своими корзинками для рукоделия, рассуждая про себя, что, даже если им не суждено сравняться с Гарриет Мартино[431], Элизабет Браунинг[432] или Джордж Элиот, ничто не мешает им стать благородными, деятельными, независимыми женщинами и получить самый драгоценный титул из уст благодарных бедняков – таким не пожалует ни одна королева.
Глава восемнадцатая. Выпускной
Клерк, отвечающий за погоду, явно благоволит молодым людям и по большей части обеспечивает в дни выпускных балов яркое солнце. День этой занимательной церемонии выдался в Пламфилде особенно погожим, с обычными для него украшениями: розами, клубникой, девушками в белых платьях, юношами с улыбкой на лице, гордыми друзьями и величественными сановниками, исполненными заслуженного удовлетворения тем, какая в этом году выдалась жатва. Поскольку колледж Лоренса был и мужским, и женским, присутствие студенток добавляло событию оживления и изящества, которые начисто отсутствуют там, где более привлекательная половина человечества представлена только в роли гостий. Те же руки, которые переворачивали страницы ученых книг, оказались наделены должной ловкостью, чтобы украсить вестибюль цветами; глаза, уставшие от учебы, глядели на прибывающих гостей, лучась теплом и гостеприимством, а под муслиновыми платьями бились сердца, исполненные честолюбия, надежд и отваги – тех же, что и сердца под сюртуками главенствующего пола.
Холм, где стоял колледж, Парнас и старый Плам заполонили жизнерадостные лица: студенты, преподаватели и гости сновали туда-сюда в радостном возбуждении. Каждого сердечно приветствовали, вне зависимости от того, являлся ли он в роскошном экипаже или приходил пешком, чтобы полюбоваться, как умненький сын или дочь получают положенные почести в этот счастливый день, венчающий тяжкие труды заслуженной наградой. Мистер Лори с женой входили в комитет по приему гостей, и их изысканный дом был переполнен. Миссис Мег, при которой состояли Дейзи и Джози, пользовалась большим спросом среди студенток: помогала добавить к туалету последний штрих, надзирала за приготовлением закусок, руководила украшением комнат. У миссис Джо тоже был хлопот полон рот: во-первых, она была женой президента колледжа, во-вторых – мамой Теда: потребовались весь авторитет и хитроумие этой энергичной дамы, чтобы заставить его надеть парадный костюм.
И не то чтобы он возражал против парадной одежды – вовсе нет; Тед очень любил хорошо одеваться и, благодаря высокому росту, уже отлично смотрелся во фрачной паре, подаренной ему приятелем-денди. Выглядел он в ней довольно уморительно, но все равно надевал ее, невзирая на насмешки приятелей, и втайне вздыхал по цилиндру – но тут суровая мама решительно сказала «нет». Тед уверял, что в Англии мальчики носят цилиндры уже в десятилетнем возрасте и это «жутко красиво», но мама лишь отвечала, утешительно погладив его рыжие вихры:
– Дитя мое, ты и без того выглядишь так, что животик надорвать можно, а если напялишь еще и цилиндр, кому-то из нас двоих придется бежать из Пламфилда, подальше от насмешек и презрения. Довольно и того, что ты выглядишь как призрак официанта, и не проси о самом нелепом головном уборе, какой существует на свете.
Тед, которому было отказано в этом благородном знаке мужественности, залечил душевные раны, напялив непомерно высокий и твердый воротничок, а также галстук, вызвавший изумление у всех дам. Эта выходка стала своего рода отмщением жестокосердной маменьке, ибо его воротнички уже довели прачку до отчаяния – с ними каждый раз что-то было не так, – а завязывание галстука требовало такой несказанной ловкости рук, что трем женщинам приходилось подолгу трудиться, прежде чем, подобно Красавчику Браммелу[433], он отвернется от груды «отходов» с долгожданным: «Ладно, сойдет». Роб всегда был готов прийти на помощь в этой непростой ситуации, тем более что собственный его наряд отличался простотой, опрятностью и быстротой надевания. Тед же успевал, наряжаясь, впасть в неистовство, так что рычание, свист, приказы и стоны подолгу доносились из пещеры, где бушевал Лев и кротко трудился Агнец. Миссис Джо терпела, пока в воздухе не начинали летать башмаки и на несчастного помощника не обрушивался дождь из щеток для волос – после этого, из страха за жизнь своего старшенького, она бросалась на выручку и, остроумно сочетая шутку и властность, в итоге умудрялась убедить Теда, что он «писаный красавец», если и не «непревзойденный образец». В итоге Тед наконец-то выходил на люди, стиснутый воротничком, в сравнении с которым воротничок жалостного Билера из романа Диккенса[434] выглядел безделицей, не заслуживающей упоминания. Фрак был ему слегка велик в плечах, зато щедро открывал блестящую грудь, с которой под единственно правильным углом свисал изысканный носовой платок, что производило сногсшибательный эффект. До блеска начищенные остроносые ботинки красовались на одном конце «длинной черной прищепки для белья» – так именовала его Джози, – а юное, но крайне серьезное лицо – на другом, причем голова была закинута назад так, что, если сохранять эту позу долго, не избежать искривления позвоночника. Светлые перчатки, трость и – о, эта капля дегтя в бочке меда! – ужасная соломенная шляпа, не говоря уж об изысканной бутоньерке и часовой цепочке под ней, – дополняли наряд шикарного юноши.
– Ну как, стильно? – поинтересовался он у матери и кузин, которых должен был в тот день сопровождать вниз.
Ответом послужил взрыв хохота, прерывавшийся восклицаниями ужаса: дело в том, что Тед искусно закрепил на физиономии светлые усики, которые часто надевал на сцене. Они ему очень шли и, похоже, оказались тем единственным бальзамом, который смог заврачевать раны, нанесенные отсутствием вожделенного головного убора.
– Сними немедленно, безобразник! Что скажет отец, увидев такую умору в день, когда полагается вести себя самым благопристойным образом? – потребовала миссис Джо и попыталась нахмуриться, а про себя подумала, что среди всех ее знакомых юношей нет ни одного, который отличался бы той же красотой и оригинальностью, что и ее рослый сынок.
– Тетушка, пусть останутся! Они ему так идут! Никто не догадается, что ему еще нет восемнадцати, – воскликнула Джози, любившая все виды театрального грима.
– Папа не заметит, он будет занят важными гостями и девушками. А если и заметит, оценит шутку и представит меня своим старшим сыном. Куда Робу до меня, когда я в таком наряде!
И Тедди походкой актера-трагика вышел на сцену – прямо Гамлет во фраке и стоячем воротничке.
– Сын, изволь слушаться! – Когда миссис Джо начинала говорить таким тоном, ей подчинялись безоговорочно. Впрочем, впоследствии усы появились вновь, и многие незнакомцы остались при убеждении, что в семействе трое юных Баэров. То есть Теду остался хоть один луч во тьме.
Мистера Баэра переполнили радость и гордость, когда в назначенный час он глянул вниз на ряды юных лиц, думая о «грядках», на которых он с такой надеждой и усердием посеял много лет назад добрые семена – теперь из них вырос богатый урожай. Прекрасное пожилое лицо мистера Марча светилось тихим удовлетворением: после многих лет терпеливого ожидания сбылась мечта всей его жизни; любовь и почтение, светившиеся на обращенных к нему лицах юношей и девушек, свидетельствовали о том, что желанная награда нашла его в полной мере. Лори в таких случаях всегда старался держаться в тени, насколько позволяли приличия, ибо благодарственные оды, стихи и речи так и сыпались на основателя колледжа и благородного филантропа. Все три сестры сияли от гордости, сидя среди других дам и наслаждаясь, как это могут одни лишь женщины, почестями, которых удостаивались их любимые мужчины; что же до «плодов Плама» – так называли себя младшие, – они считали, что нынешний праздник – их личное достижение, и принимали любопытные, восхищенные и завистливые взгляды чужаков со смесью радости и достоинства, наблюдать за которыми было очень забавно.
Музыку исполняли великолепно – да оно и не может быть иначе, если дирижерской палочкой взмахивает сам Аполлон. Стихотворения – как оно всегда бывает в подобных случаях – различались по качеству, ибо юные декламаторы пытались вложить старые истины в новые слова и придавали им веса энтузиазмом, светившимся на сосредоточенных лицах и звучавшим в молодых голосах. Приятно было видеть, с каким неподдельным интересом девушки вслушивались в слова блистательного собрата-студента и аплодировали ему так, будто ветерок шелестел над цветочной клумбой. Еще приятнее и интереснее было наблюдать за лицами молодых людей, когда тонкая фигурка в белом замирала на фоне именитых гостей в черных фраках и, попеременно краснея и бледнея, – причем губы дрожали, пока сознанию важности ее миссии не удавалось обороть девический страх, – произносила слова от всего женского сердца, используя всю силу женского ума: о надеждах и сомнениях, упованиях и наградах – обо всем том, к чему все должны обращать свои таланты, чаяния и труды. Чистый и четкий голос пробуждал все самое благородное в душах у юношей и скреплял печатью долгие годы дружества, которым предстояло навеки остаться лелеемым воспоминанием.
Лучшим выступлением дня была единодушно признана речь Элис Хит: не отличаясь цветастостью и сентиментальностью, которыми так часто грешат юные ораторы, она была исполнена искренности, рассудительности и звучала так вдохновенно, что вызвала бурю аплодисментов: славных ее соучеников так воспламенил призыв «шагать плечом к плечу», будто девушка прямо перед ними спела «Марсельезу»[435]. Один юноша пришел в такое возбуждение, что едва не вскочил с места и не подхватил выступавшую на руки, но она поспешила укрыться среди подруг, которые глядели на нее с ласковой гордостью и слезами на глазах. Юношу остановила предусмотрительная сестра, и через миг он взял себя в руки и уже внимал речи президента колледжа.
А она стоила того, чтобы послушать, ибо мистер Баэр говорил подобно отцу, провожающему своих детей на битву жизни; его нежные, мудрые и полезные слова остались в сердцах надолго – даже тогда, когда забылись все похвалы. Потом прозвучали другие выступления, все в духе Пламфилда, и вот наконец все завершилось. Почему со здания не сорвало крышу, когда могучие легкие восторженных студентов исторгли из себя заключительный гимн, навек останется загадкой; но крыша даже не шелохнулась, и лишь гаснущие гирлянды задрожали, когда пение взмыло ввысь и смолкло, оставив доброе эхо блуждать по коридорам весь следующий год.
Середина дня ушла на обед и закуски, а к закату сделалось тише – все воспользовались возможностью передохнуть перед началом вечернего празднества. Прием у президента всегда предвкушали с удовольствием, равно как и танцы на Парнасе, все эти прогулки, пение и флирт – все удовольствия, какие юноши и девушки, едва завершившие учебу, способны втиснуть в несколько часов.
Повсюду катили экипажи, и жизнерадостные компании, собравшиеся на террасах, лужайках и подоконниках, праздно гадали, кто будет среди почетных гостей. Появление сильно запыленного экипажа, нагруженного множеством сундуков, – дом мистера Баэра гостеприимно распахнул перед ним свои двери – вызвало сильный прилив любопытства, тем более что из экипажа выскочили два иноземного вида джентльмена, а за ними – две юные барышни, а Баэры приветствовали всех четверых радостными криками и крепкими объятиями. Потом все скрылись в доме, багаж унесли следом, и наблюдателям осталось только гадать, что это за таинственные незнакомцы, – пока одна из студенток со знающим видом не объявила, что это племянники профессора, один из которых совершает свадебное путешествие.
[429] …о миссис Батлер, спасительнице заблудших душ, о миссис Тейлор, которая устроила в одной из комнат своего особняка библиотеку для слуг, о лорде Шафтсбери… – Здесь упомянуты Джозефина Батлер (1828–1906), одна из первых английских феминисток, Элен Тейлор (1831–1907), актриса, защитница права женщин на образование, и Энтони Элши-Купер, седьмой герцог Шафтсбери (1801–1885), английский филантроп, защитник прав бедняков.
[430] …Пенелопа среди своих служанок. – В древнегреческой мифологии Пенелопа – супруга Одиссея, который после Троянской войны 20 лет провел в скитаниях. Ее уговаривали вновь выйти замуж, но она добилась отсрочки до того момента, когда соткет вместе со служанками саван для свекра. Днем женщины занимались рукоделием, а ночью распускали полотно.
[431] Гарриет Мартино (1802–1876) – писательница и экономист; в своих рассказах в популярной форме излагала основы экономики.
[432] Элизабет Браунинг (1806–1861) – английская поэтесса, пользовавшаяся при жизни колоссальным успехом.
[433] …подобно Красавчику Браммелу… – Джордж Брайан Браммелл (1778–1840) – знаменитый английский денди, с крайним тщанием относившийся к своему туалету; его имя стало нарицательным для модно одетого джентльмена.
[434] …жалостного Билера из романа Диккенса… – Робин Тудл (Билер) – персонаж романа Ч. Диккенса «Домби и сын», довольно нелепый мальчик, который, поступив в школу, пытается выглядеть «как положено».
[435] «Марсельеза» – написанный в 1792 г. гимн Французской революции, одно время использовалась как гимн Франции; считается синонимом воинственной революционной песни.