Быть мусульманином, оказалось непросто, а быть им вынужденно, не по зову души или идеологическим соображениям, вдвойне тяжело. Несколько дней назад я произнёс формулу единобожия Шахаду. И с тех пор, все моё внимание сосредоточилось вокруг изучения Корана, ежедневных молитв и порядка их проведения. Не скажу, что я ожидал легкого пути в становлении полноправным членом организации, но все же основные сложности, рисовавшиеся у меня в голове, были связаны в первую очередь с внутренним дискомфортом при выполнении заданий, но никак не с вхождением в новую веру. За мной постоянно наблюдали. Следили за тем, насколько рьяно изучаю намаз и выполняю его по всем канонам ислама. Признаться, усвоить все тонкости проведения молитвы, оказалось не так просто. Помимо текста намаза на чужом для меня и совершенно незнакомом языке, нужно было помнить о порядке совершения омовения, обязательного перед молитвой и движений, выполняемых во время обряда.
Все это оказалось слишком. Слишком сложным, слишком неестественным и фальшивым. И лишь образ Пчёлки перед глазами, помогал преодолевать внутреннее сопротивление. Я должен втереться в доверие к людям, принявшим меня к себе, чтоб получить доступ к интересующей информации. Пока что я оставался чужаком, не достойным посвящения в дела организации. Меня держали в пределах одного здания, не позволяя ходить вокруг и разнюхивать, что к чему. Мужчины присматривались ко мне, а те немногие женщины, что могли передвигаться по поселению держались вдалеке, остерегаясь.
Вынужденное положение — недоучастника и недопленника, злило меня. Я находился в принудительной изоляции, не в силах сдвинуться с места и хоть как-то приблизиться к Мае. Чем дольше меня держали в подобных условиях, тем дальше Пчелка улетала. Я чувствовал, как она ускользает. И злился на собственную беспомощность еще сильнее. Знать бы хотя бы, что не все еще потеряно и она жива, тогда можно стиснув зубы и собрав всю волю в кулак вытерпеть все что угодно. Но подобное положение вещей затянулось. И я словно находился в еще большем бездействии, чем в то время когда находился дома. И каждый новый утренний азан, доносящийся из мечети и призывающий на фаджр-намаз (утреннюю обязательную молитву), не вызывал во мне ничего иного кроме волны протеста.
Я не понимал, для чего молюсь и что же это за Бог такой, требующий поклонения и подчинения, но позволяющий твориться подобным бесчинствам, что заполонили собой мир. Наверное за все прожитые годы во мне накопилось немало вопросов к Всевышнему. Для меня не имело значения, как именно его называть. Ведь если он есть, то разве различия в имени или ритуалах посвященных ему настолько важны? Никогда не мог понять этих пререканий на тему истинности той или иной веры. Земля и без этого погружалась в хаос со скоростью света. И единственное, что оставалось непонятным, почему Бог, если он существует, равнодушно смотрит на жестокость и зверства, процветающие среди людей? Почему никак не проявит себя и не наставит человечество на путь истинный? Именно поэтому сложно верить в того, кто никак не подтверждает своего существования и мощи. И куда сложнее совершать действия во имя Него, идущие не от сердца.
Бесконечно долгие дни состоящие из изучения Корана и молитв, съедали меня изнутри. Ничего не происходило и я чувствовал за собой вину перед Пчелкой в том, что не предпринимаю совершенно ничего для ее поиска. Терпение было на исходе. Я находился в той степени отчаяния, когда готов наплевать на все и отправиться пешком в пустыню на поиски Маи. Но здравый смысл не позволял совершить подобного безумства. Уйди я сейчас, потеряй этот шанс, а находясь здесь, я все же имел гораздо больше возможностей выйти на её след, чем затерявшись в пустыне или сидя дома, то никогда не смогу простить себе подобной глупости.
Стены спальни, куда меня поселили с двумя другими парнями, давили. Соседи по комнате никогда не оставляли меня в одиночестве, покидая комнату по одному и сменяя друг друга в своем дежурстве. Куда они уходили и чем занимались, мне не докладывалось, а на все вопросы они лишь надменно смотрели в ответ, либо пожимали плечами. Приходилось ждать, собрав все терпение в кулак.
Так продолжалось около пяти дней, пока на пороге спальни не появился Хасан.
— Собирайся, — кинул на кровать свёрток с одеждой. — Есть задание.
За все время, проведенное в лагере, я не видел Хасана. Я даже не знал находился ли он на территории базы или же был где-то на задании. И новая встреча с ним вызвала неожиданный прилив радости. Наконец-то должно что-то произойти. Я даже не задумывался над тем, какой будет моя функция на этот раз, воспринимая происходящее как чертов глоток свежего воздуха посреди непроветриваемого месяцами помещения, движение к цели, возможность проявить себя и приблизиться к Мае.
Через несколько минут, одев песочного цвета брюки-карго, свободную арабскую рубаху и завязанный на голове шемаг, скрывающий мое лицо, стоял возле выстроенных в ряд четырех джипов, дожидаясь дальнейших указаний. Хасан раздавал приказы остальным парням, разбирающим оружие и занимающим свободные места в машинах. По суете, царящей вокруг, казалось, что это дело будет более масштабным, чем то первое, где я проходил тестовое задание.
По знаку Хасана, погрузился в машину на сидение позади него, по-прежнему не имея представления о предстоящем операции и своей функции в ней. И снова я находился в абсолютном неведении, чувствуя себя в изоляции, как и все предыдущие дни. Смена декораций вызвала противоречивые эмоции. Почувствовав прилив сил, покинув осточертевшие стены нового жилища, теперь, теперь окруженный вооруженными людьми, ощущал как тревога прокладывает свой путь, опутывая своими сетями грудную клетку. Я не боялся за себя или свою жизнь, но опасался того, что собираются сделать эти люди и того, что сделаю я.
Караван состоящий из джипов редко выезжал на проложенные трассы, следуя по пустыне. Кочки и камни, превращали дорогу в настоящую полосу препятствий. Удерживаясь за ручку над дверцей, старался не биться головой о машину, всматриваясь в пейзаж за окном. Но на глаза не попадалось ничего кроме каменистой пустыни. Спустя час тряски, машина затормозила. Оглянувшись я не увидел никаких построений, лишь песчаные холмы и камни. Хасан сказал что-то парню сидевшему со мной по соседству. Кивнув, тот сунул мне в руки автомат, быстро продемонстрировав как его заряжать. Повторив за ним все манипуляции, вставил магазин, опустил ручку предохранителя на один щелчок вниз, и взвел затвор, потянув резко на себя ручку затворной рамы, после отпустил ее отправляя патрон из магазина в патронник, затем вновь поставив на предохранитель.
— Наша задача, обезвредить противника, — заговорил на английском Хасан. — Территория деревни оккупирована врагами, удерживающими в страхе мирных жителей, включая женщин и детей. Как только увидишь неприятеля, стреляй на поражение. Понял?
— Будут ли на территории поселения другие группы наших сторонников? — сразу же поспешил прояснить ситуацию, чтобы не перепутать своих ребят с противников.
— Нет, только наша группа. Прокрадываемся осторожно, стараясь снять врага и остаться в живых. Проникаем в деревню друг за другом, там рассеиваемся, стараясь остаться незамеченным. Есть еще вопросы?
— Вопросов больше нет.
Пока остальная группа выгружалась из машин, заряжая оружие, я мысленно повторял все указания данные Хасаном. Сердце с грохотом билось о грудную клетку, заглушая эмоции, оставляя в организме место лишь адреналину. Разделив ребят на две подгруппы, Хасан отправил одну на запад деревни, а вторую на восток.
Пригнувшись, следовал за руководителем отряда, высматривая противника по сторонам и падая на песок по сигналу. Поселение находилось в низине, именно по этой причине там где оставили джипы его не было видно и если бы мы приблизились на пару сотен метров, противник заметил нас и операция провалилась. Но лежа на животе на земле, нас оказалось сложнее заметить, зато для нашего отряда с возвышенности открывался прекрасный обзор на деревню и все дозорные посты неприятеля.
Вооруженные мужчины, расставленные по периметру поселения, зорко следили за границами деревни, всматриваясь в вершину холмов. На их фоне, мирно играющие дети и прохаживающиеся женщины, казались чем-то неестественным и сюрреалистичным. Отголоски детского смеха, обычной болтовни, долетающей до вершины холма, вызывали недоумение. Глядя на представшую перед глазами картину, сложно даже предположить, что этих людей кто-то удерживал силой или как-то издевался над ними. Если проигнорировать посты с вооруженной охраной, то в целом жизнь в деревне выглядела вполне обыкновенной.
С места обзора всю местность было видно как на ладони, но и нас, начни мы штурм немедленно, легко будет заметить практически из любого ее уголка. Нужно проникнуть в поселение незамеченным и пока я не понимал, почему мы совершаем нападение на такую неудобную локацию посреди дня, а не с наступлением темноты. После увиденного, цели операции так же начали вызывать вопросы. Но приказы не обсуждаются и пока моя задача выполнять их. Правда от мысли о том, что придется стрелять в человека, немели ноги и пробивал ледяной пот.
Дождавшись момента когда один из ближайших к нашей точке наблюдения дозорных зайдет за угол дома, руководитель махнул первому участнику группы спускаться. Без промедления тот побежал вниз согнувшись практически вдвое и благополучно добежав до здания, прижался спиной к стене. Осторожно выглядывая из-за угла, спрятался обратно, поджидая появление дозорного из переулка. Стоило тому сделать лишь шаг по направлению к парню из отряда, как наш человек обхватил его локтем за горло, втыкая нож в шею. Как только у жертвы прекратились конвульсии, усадил тело к стене таким образом, чтобы его не увидели остальные дозорные. Проверив территорию за углом дал знак следующему человеку спускаться вниз.
Постепенно все члены нашей подгруппы оказались на вражеской территории, следуя приказу Хасана и осторожно рассеиваясь от одного дома к другому, по возможности бесшумно и незаметно уничтожая противника.
После очередной перебежки, я не успел даже прижаться к стене дома, избегая нежелательной встречи в противником, как из-за угла появился мальчишка. Огромные черные глаза в испуге уставились на автомат. Несколько мгновений я лишь молча смотрел на него, не зная, как должен действовать в подобной ситуации. Его ноздри раздувались и казалось еще немного и он закричит или заплачет. На вид ему было около десяти лет. Не желая вспугнуть парня, медленно поднял свободную руку, ладонью к нему, показывая, что не собираюсь причинять ему вреда. Грудь мальчишки начала быстрее вздыматься. Мне не нравился ужас в его глазах, но еще больше пугало то, что я стал его источником. Но требовалось быстро принять решение, что с ним делать, прежде чем на детский крик слетится вся вооруженная охрана деревни.
Понимая, что передо мной бомба замедленного действия во плоти, прижал ладонь к его рту, приподнимая вторую руку, поднося указательный палец к губам, призывая сохранять спокойствие и не создавать шума. Парень отшатнулся назад, тяжелее задышав и его глаза заблестели. Ни в коем случае я не мог ему позволить вернуться туда откуда он пришел. Не убирая руки от его рта, не раздумывая, положил вторую ему на затылок, притягивая к стене. Пацана начала бить дрожь, а я черт возьми понятия не имел как теперь поступать и что дальше с ним делать. Звук приближающихся шагов, вывел меня из оцепенения. От силы с которой сжал голову парня, его ноздри стали раздуваться еще сильнее, а в глазах промелькнула надежда. Ребенка не должно быть здесь, когда начнется перестрелка. Но и отпустить его, до того как меня заметят я тоже не мог. Нужно постараться избежать ненужного шума. Мысли сменяли одна другую словно рой жужжащих пчел, а я все еще удерживал мальчишку, отсчитывая мгновения до появления неприятеля.
Где-то вдали послышалась целая череда выстрелов. Человек направляющийся в мою сторону, закричал что-то и развернувшись побежал в сторону образовавшегося шума. Не дожидаясь более подходящего момента, отпустил мальчишку, указывая ему стволом ружья в в сторону прочь от битвы. Не теряя времени, он бросился в показанном направлении.
Выглядывая из своего укрытия увидел неприятеля, стреляющего в ребят из моей группы. Операция пошла не по плану. Не оставалось ничего иного, как начать помогать своим новым товарищам. Прицелившись, выстрелил в одного из противников, ведущего огонь из-за здания, попав прямо ему в голову. В тот момент я не чувствовал ничего, кроме гормонов бурлящих в крови. Нужно было сосредоточиться на поставленной задаче помочь парням выбраться и лишь потом уже встречаться лицом к лицу с отголосками случившегося.
Пули светящие в воздухи металлический запах крови, все воспринималось каким-то нереальным, но вместе с тем страх быть убитым, прокатывался по телу молниями, пробуждающими мозг ото сна и держащими в постоянном напряжении. Шум крови пульсирующей где-то в висках, сердце бьющееся о грудную клетку словно о наковальню, резко суженое до врага на мушке ружья поле зрения и выброс адреналина, заполняющего кровь словно чернила кальмара, закрашивающие облаком краски воду, во время нажатия курка. Пуля вылетевшая из ствола прорезала воздух как в чёртовой замедленной съёмке. Во рту пересохло, а горло сжали тиски и лишь когда она достигла цели, я смог снова вернуть дыхание. Обмякшее тело противника, вызвало неизведанные до этого момента импульсы, пробегающие от самого центра груди, по всему телу электрическим разрядами, реанимирующими организм. Поверженный враг в тот момент был лишь препятствием, целью. Окружённый стрельбой, металлическим запахом крови, пропитавшим собой воздух, в клубах пыли и дыма, поднявшихся вместе с огнём, не воспринимал тех, кто по стечению обстоятельств оказался препятствием в качестве живых людей. В то время для меня они стали мишенью, такой же бездушной, как те бумажные человечки в тире. Прикрывая своих, отстреливался от врага, не анализируя и больше не мешкая, зная, что если я не выстрелю в них, то они без тени сомнения изрешетят меня.
Смерть повисла над деревней, пропитав своим духом воздух и каждую песчинку под ногами. Я стрелял и бежал, и снова бежал, прятался, стрелял, сбившись со счету тому, сколько раз нажал на спусковой крючок. Пот градом струился по лицу, а одежда прилипла к телу, будто вторая кожа. Оглядываясь по сторонам я видел лишь кровь, песок, слыша только звуки стрельбы и крики. Металлический привкус во рту, казался каким-то привычным и в то же время, заставлял желудок сжиматься.