Я достал из бумажника пятидесятидолларовую купюру:
— Его номер вполне сгодится.
— Ваш паспорт, пожалуйста, мистер Рот.
— Нашим родителям так нравилось это имя, — объяснил я, передавая свой паспорт вместе с купюрой, — что они дали его нам обоим.
Я ждал, пока портье всматривался в мою фотографию и заносил номер паспорта в регистрационную книгу. Он без комментариев вернул мне паспорт. Я заполнил регистрационную карточку и получил ключ от номера 511. Охранник тем временем вернулся к дверям отеля. Я дал ему двадцать долларов, чтобы он расплатился с таксистом, и сказал, что сдачу он может оставить себе.
Последующие тридцать минут, еще в сумерках, я обыскивал номер Пипика; ни в одном ящике комода ничего не нашел, на письменном столе — тоже ничего, в блокноте — никаких заметок, нигде ни журналов, ни газет, под кроватью — ничего, на кресле под подушками — ничего, в гардеробной ничего не висело, на полу гардеробной ничего не валялось. Откинул покрывало и одеяло: простыни и наволочки — чисто выглажены, все еще пахнут прачечной. На этой кровати никто не спал с тех пор, как вчера утром горничная сделала уборку. Полотенца в ванной тоже были свежие.
И только приподняв сиденье унитаза, я обнаружил след того, что он тут все-таки побывал. К эмали прилипла вычурная спираль темных лобковых волос — вылитый амперсанд, написанный шрифтом четырнадцатого размера. Я оторвал ее от фаянса, подцепив двумя ногтями, и поместил в конверт с логотипом отеля, который взял из ящика стола, где лежали почтовые принадлежности. Поискал на полу в ванной прядь ее волос, ресницу, обрезок ногтя, но кафельный пол был вымыт дочиста — тут тоже ничего. Я поднялся с колен, чтобы вымыть руки в раковине, и именно там, на краю раковины, прямо под краном горячей воды, обнаружил крохотные опилки мужской щетины. Бережно наложил на них квадратный кусок туалетной бумаги, чтобы к ней прилипла эта россыпь, эти примерно десять «спилов», свернул бумагу вчетверо, засунул во второй конверт. Разумеется, эти опилки могли принадлежать кому угодно — да хоть бы и мне; он мог найти их, шныряя по моей ванной в моем номере и, чтобы упрочить наше единение, перенести сюда, в свою. После всего, что он проделал, почему бы еще и не это? Может, даже лобковые волосы — мои. Их определенно можно было спутать с моими, но, когда имеешь дело с клочками выпавших лобковых волос, на глаз частенько нелегко отличить, где чьи. Тем не менее, я все это забрал: если он смог замаскироваться под писателя, я могу притвориться детективом.
Эти два конверта, а также матерчатая звезда и его рукописные «Десять принципов ААС» лежат у меня под рукой на столе, когда я пишу эти строки, присутствуют как осязаемое доказательство его визита в мою жизнь — события, которое даже меня вынуждает постоянно уверять себя, что видимость абсурдного, грубого, фантасмагорического фарса была лишь камуфляжем. Эти конверты и их содержимое напоминают мне, что обличье полубезумного призрака было, в сущности, отличительной чертой его бесспорно жизнеподобной реальности и вообще жизнь, наверно, максимально приобретает свой истинный облик именно тогда, когда она совсем не выглядит так, как ей положено. Здесь же у меня имеется аудиокассета, которую я, к своему изумлению, обнаружил, когда по возвращении в Лондон решил послушать запись одного из своих разговоров с Аароном Аппельфельдом. Она была вставлена в тот же самый диктофон, который я запер в шкафу в отеле «Американская колония» да так и не доставал и не использовал с тех пор, как выскользнул из номера с чемоданом, оставив Беду спящей на кровати. Я не нахожу никакого объяснения тому, как кассета попала в диктофон до моего возвращения в номер, — лишь предполагаю, что Пипик открыл шкаф отмычкой, применив навыки, которые приобрел, выслеживая пропавших без вести. Почерк на этикетке кассеты, так похожий на мой, — разумеется, его, как и голос, произносящий гибельные речи на манер людей, повинных в уничтожении всего вокруг, сводящие с ума, бредовые, кровожадные обвинения, которые только кажутся ирреальными. На этикетке написано: «ААС. Кассета для разминки № 2. „Неужели погибло шесть миллионов?“ © „Анонимные антисемиты“, 1988. Все права защищены».
Пусть читатели моего признания сами строят догадки о предназначении кассеты, а заодно, возможно, отчасти разделят замешательство, владевшее мною в течение той иерусалимской недели, нелепое замешательство, до которого довел меня своим натиском этот «Филип Рот», человек, в отношении которого (как подтверждает эта аудиозапись) невозможно даже установить, таким ли уж шарлатаном он был на самом деле.
Вот он, ритуальный самозванец, маска, вылепленная с моих черт и передающая общее представление обо мне, — вот он, еще раз упоенно оборачивается кем-то другим. Сколько же языков в этом рту? Сколько человек теснится внутри этого человека? Сколько ран? Сколько нестерпимых ран!
Когда в восемь без нескольких минут зазвонил телефон, оказалось, что я дежурю рядом с ним — сплю, сидя на стуле, а заснул я в пять тридцать, проверив напоследок, все ли в порядке у Демьянюка-сына. Мне снилось, что я задолжал за воду сто двадцать восемь миллионов долларов. Вот какую штуку выдумало мое сознание после всего, что я только что претерпел.
Проснувшись, я почувствовал запах: от чего-то огромного несло гнилью. Запахи виноградного сусла и фекалий. И стенок сырой обветшавшей трубы. И дух брожения — это от спермы. И ее запах, это она дремлет у меня под брюками, ясное дело, она — тяжелое, прилипчивое амбре с нотками баранины, и она же — это приятно-гадостное, солоноватое на среднем пальце руки, которая берет трубку истошно звонящего телефона. Мое неумытое лицо провоняло ею. Выкупалось в ней. Во всех них. Я пропах ими всеми. Таксистом, который бегал посрать. Толстяком-адвокатом. Пипиком. Пипик — это запах ладана и старой, засохшей крови. От меня пахло прошедшими сутками — каждой их минутой, каждой секундой, пахло, как от кастрюли, когда забыл ее в холодильнике и через три недели приподнимаешь крышку. Таким непомерно пахучим я никогда не был и никогда больше не буду снова — разве что когда начну разлагаться в гробу.
В гостиничном номере звонил телефон, хотя никто из тех, кто меня знает, не знал, что я здесь.
Мужской голос произнес:
— Рот? — Ну вот, опять: мужчина, говорящий с акцентом. — Рот? Вы тут?
— Кто…
— Офис рава Меира Кахане.
— Вам нужен Рот?
— Это Рот? Я пресс-секретарь. Зачем вы звоните раву?
— Пипик! — вскричал я.
— Алло? Это тот самый Рот, самоненавистник, еврейский ассимиляционист?
— Пипик, где вы?
— Ничего, мне на вас тоже насрать.
Моюсь.
Одно слово.
Переодеваюсь в чистое.
Три слова.
От меня больше не воняет.
Пять слов.
Девять слов, и я больше не знаю, правда ли, что я когда-то вонял, как собственный труп.