– Так вот, и я в тот момент влюбился в ту, что выдумал для себя. В ту девушку, которую описывал в своей истории, только вот она так непохожа на тебя. Она бы никогда не поступила так, как ты. А мой герой никогда бы не совершил того, что намеревается сделать. Они нашли бы выход. Они услышали бы друг друга, потому что они любили, – натягиваю руками бабочку и, раскрывая её рот, затыкаю ей, завязывая на затылке в тугой узел.
– Не надо, не бойся, – шепчу я, когда Мира делает попытку вырваться из моих рук. Нет, она хочет это сделать. Не может. Всё, наркотик начал действовать и дезориентировал её, лишил сил и возможности избежать наказания.
– Тебе будет больно. Очень больно. Так же, как и мне, – обхватываю её подбородок и, поддерживая рукой за талию, поворачиваю к себе. Зрачки от ужаса расширяются. Но слёз нет.
Хотя бы заплачь, останови меня…
– Это единственный способ, понимаешь? Единственный способ показать тебе, что такое жестокость на самом деле. Каков её аромат, Мира? Отвратительный, правда? Он безобразный, но поможет мне забыть обо всём. О тебе забыть. Выбросить из головы те моменты, где ты была моей, – смотрю на её красиво очерченные губы, немного приоткрытые и такие манящие к себе до сих пор. Смотрю в зрачки, отражающие весь страх, который протекает по её венам.
Я чувствую себя сумасшедшим. Чувствую, как, действительно, с ума схожу, наслаждаясь предстоящим и наблюдая за изменениями её безмолвных эмоций. Я их вдыхаю с тонким ароматом её духов.
– Я не буду умолять о прощении. Ты этого не заслуживаешь. И мне не жаль, что всё так заканчивается. Не ты ставишь точку, детка, а я. И моя точка будет очень жестокой, – выдыхаю в её лицо. Прикрывает глаза и мычит что-то. Нет, говорить не может, только орать внутри, оскорблять меня и угрожать. Всё, её время прошло. Упущен шанс убедить в чём-то, образумить… меня.
Перед глазами появляются картинки. Кровь. Голос Флор. Слёзы и плач. Я прижимаю её к себе и прошу сказать, кто это сделал с ней. А она лишь повторяет: «нет, я не желаю, чтобы ты причинил ей боль». Ей! Мать твою! Ей!
Резким движением толкаю Миру на постель. Достаю из кармана складной нож и дёргаю рукой, чтобы открыть лезвие.
Она пытается ползти. Пальцы едва шевелятся, но ловлю. Рывком поднимаю за волосы, причиняя боль. Грёбаную физическую боль, чтобы она изогнулась под невозможным градусом и заскулила.
– Сука, ты хоть понимаешь, что натворила. Ты заставила свою сестру пережить изнасилование. А она девственницей была, не такой, как ты, тварь! Не такой шлюхой, текущей от грязного ничтожества вроде меня! Ты хотела этого, помнишь? Ты просила меня не останавливаться, верно? Так вот я это и буду делать, блядь. Так долго буду делать это с тобой, пока у тебя крыша не поедет. И я тоже подготовился. В моей крови повышенная доза возбудителя, потому что иметь тебя по-настоящему больше не хочу! Ты мне противна, сука! Противна! – Шипя в её лицо, цепляю на шее платье и тяну тонкую ткань вверх, слыша треск. Отбрасываю нож и хватаюсь руками, с силой разрывая платье и открывая своему взору обнажённую, идеально ровную кожу спины и тонкие полоски трусиков.
– А вот сегодня ты поймёшь, что такое причинять боль так, как будто рождена в ней. Ты узнаешь, что такое терпеть, когда не можешь ничего сделать. Ты навсегда запомнишь, каково это – быть шлюхой, когда тебя ебут во все дыры и наслаждаются твоей кровью. Ты, сука, поймёшь, – рычу, подскакивая с кровати и срывая с брюк ремень.
– И орать ты не сможешь, только ныть, как последняя шалава, которая необдуманно перешла дорогу такому, как я, – замахиваясь, ударяю ремнём по её ягодицам. Она слабо… едва заметно вздрагивает и жмурится.
– Нравится? Нравится тебе, дрянь, эта боль? Нравится то, что ты сделала со своей сестрой для поддержания собственного авторитета? – Я бью её снова и снова не останавливаясь. В меня как будто зверь вселился, или же я был им всё это время. А он скучал по наслаждению видом тёмных полос от ремня, синяков и бурых гематом.
– Ты не то что сидеть больше не сможешь, ты жить, сука, не сможешь так, как раньше. Я научу тебя, как нужно дышать. Ты будешь моей подстилкой, пока мне не надоест! – Её трясёт от муки, которую испытывает внутри. Я знаю, что такое не иметь шанса кричать и бороться, чтобы избежать такого насилия. Это не только физическое, но и моральное насилие. Ты ничто. Ты просто вещь, над которой издеваются. Как она обращалась со всеми, пока не затронула во мне воспоминания. Ей не следовало так поступать. Не следовало, мать её! Она не должна была трогать Флор и вынуждать сломаться раньше времени! Я убью её!
– А теперь мы продолжим. Тебе не понравилось, да? Я и не надеюсь, что ты будешь в восторге, Эмира Райз. Так, где твоя хвалёная сила? А нет её. Никого нет здесь, чтобы помочь тебе, потому что и они хотят, чтобы ты испытала боль, которой травила их всё время. Но с этого дня ты напрочь забудешь о жестокости, поняла? – Подхватываю её за талию и сгребаю одеяло, чтобы было удобнее. Мне. Её волосы свисают вниз, закрывая лицо. Видеть его хочу, когда я буду насиловать её. Хочу запомнить тоже на всю свою жизнь, что нет лучшего в этой жизни. Одно дерьмо, и я плаваю в нём.
– Смотри. Смотри на меня, сука, – поворачиваю её голову набок. Глаза закрыты. Даже тушь не потекла, а у Флор всё лицо было в сперме и слезах. А эта тварь даже слезу не пустила. Но я добьюсь её личного унижения. Добьюсь, чего бы мне это ни стоило.
– Открой глаза, я сказал, – ударяю ладонью по заднице, отчего из её горла вырывается тихий стон, и она распахивает безобразно яркие голубые глаза, сверкающие ненавистью.
– Вот так. Смотри, сука, смотри, что ты сделала со мной. Смотри, тварь, в кого ты меня превратила. Смотри, как ты убиваешь меня. Смотри, сколько отвращения к тебе. Ты жалкая шлюха. Ты ничего не стоишь. Не стоишь ни слёз, ни страданий других. Мне жаль, что ты не сдохла тогда. Вот тогда было бы лучше. Вот так оно лучше, сука. Без тебя. Без твоего страха быть униженной. И сейчас ты это испытаешь, – рычу, расстёгивая брюки. Мои руки трясутся от переизбытка адреналина и возбудителя. Член стальной. До боли стальной. И мне насрать, готова ли она принять меня полностью. Насрать абсолютно, потому что насилие на то и насилие, чтобы наслаждаться кровью и болью.
Сжимаю руками её ягодицы и с силой вхожу в узкую дырочку. Она растягивается резко, отчего тело, которое я трахаю, дёргается в разные стороны. Сухая. Совсем сухая. И это хорошо. Так она почувствует себя на месте сестры. Блять, сестры, которую изнасиловали из-за грёбаной власти!
– Ну же, стони, сука! Стони, пока я ебу тебя, как шлюху! Тебе же нравилось всё это дерьмо, правда? Нравилось? Так получай! – Врываюсь членом в неё ещё хуже. С каждой секундой кровь наполняет глаза, и я больше не понимаю, что творю. Я просто имею её, как одну из тех грязных подстилок, которые готовы были дать мне всё ради спасения. И я вижу её среди них, такую же павшую на дно. Такую же смердящую и воняющую. Такую же грязную изнутри. Я вижу её и мне паршиво оттого, что и мне больно. Физически больно и я смотрю на это.
– То же самое чувствовала и Флор, твоя сестра по крови, когда её насиловали. Всё было так же, только вот я намного добрее, чем те, кого ты наняла. Я тебя не смогу иметь анально, потому что твоё говно для меня отвратительно. Ты отвратительна, сука!
Смотрю, как мой красный от трения член входит в её стянутое колечко. Кровь. И я вижу. Разрываю её, как она это сделала со мной. Так же, как и она поступила с нами. С тем, что могло бы быть, но уже не случится. Я трахаю и мне не нравится это. Она мне больше не нравится. И я продолжаю. Не знаю, как долго всё это происходит. Не знаю. Я не слежу за временем, только вспоминаю, какой видел Флор в последний раз и какие разрывы она получила. Вагинальные и анальные. Я хочу помнить только это, ведь лишь подобное может помочь мне не останавливаться.
Не могу больше. Мне слишком неприятно испытывать дискомфорт, а она уже вся раздолблённая там. Надеюсь, что утром она ходить не сможет. Надеюсь, что она поняла всё. Надеюсь… к черту всё!
Поднимаю голову и вижу лицо Миры с распахнутыми глазами. Она даже не жмурится. Ей всё равно. Такое тоже бывает, когда боль уже невозможно терпеть, ты её не замечаешь. Больше не замечаешь, как рассыпается сердце, как на кровавые ошмётки разлетается душа, как мысли превращаются в одно жестокое болото. И всё… наступает тишина, в которой остаётся последнее.
– Ты помнишь, как в самом начале я узнал, какие у вас здесь развлечения? – Тяну безвольное тело Миры на пол, и она падает, как мешок дерьма. Мне не жаль её. Больше не жаль.
Хватаю за волосы, с силой поднимаю к себе, другой рукой опускаю с её рта, всю в слюнях, повязку. Она смотрит на меня, но не видит. Знаю. Знаю всё. И я не вижу в её глазах раскаяния, ненависти. Ничего нет. Она пуста. Теперь и она тоже.
– И я тоже хочу немного поразвлечься. Моей фантазией всегда был «золотой дождь». А сегодня такой шанс. Я не могу его упустить, ты же понимаешь, детка. Саммер не захотела, а вот ты… ты другое дело. Я могу тебя обрадовать, ты лучше, чем она. Но вы обе продажные суки, шлюхи в моих руках, которых я только имею. Видишь, как всё просто. Я легко всё забыл, потому что помнить-то и нечего. И ты тоже была подстилкой грязного ничтожества, вроде меня. Тебе понравилось всё, что я делаю с тобой. Ты об этом мечтала, так получай свой кошмар, – хватаюсь за член и направляю ей в лицо. Закрывает глаза, когда струя мочи ударяет по лбу. А я смеюсь. Смеюсь, как больной, наблюдая, как жёлтые и вонючие капли стекают по ней, как смазывают идеальный макияж, и хотя бы так она плачет. Моей мочой, попадающей ей в рот, на её губы, в её душу. Вот так. Теперь всё… всё закончилось.
Отпускаю Миру. Падает на пол. Натягиваю трусы и брюки, застёгивая их. Мой взгляд привлекает кровь на её бёдрах, её бледное тело, и боль резко, неожиданно врывается вновь в мою грудь, разбивая на куски. Поднимая голову, осматриваю кровать с бордовыми мазками на простынях, ощущаю носом неприятную вонь мочи, и меня это возвращает в прошлое. Именно так там поступали с нечаянно забрёдшими красотками. Так, а потом бросали их, а я пытался помочь. Пытался… а потом бежал, потому что боялся, что меня привлекут за убийство. И сейчас я был тем самым насильником, который насладился всем, а в конце отчаяние и понимание того, в кого себя превратил из-за страха быть вновь на дне, ломают меня окончательно.
– Я любил тебя… я не был влюблён… я любил, – шёпот сам срывается губ. Глаза мутнеют.