Этап: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Всё то же самое. Точно так же люди шли шагах в десяти, не обращая внимания на машину и её «пассажира».

— Вот зараза! — невольно вырвалось у Николаева, когда он приложился затылком. И да, теперь он видел, что поклажа может быть не с тобой. Рюкзак нашёлся за машиной, портфель — на заднем сиденье, а ремень с кобурой и бластером вообще шагах в десяти, чуть не на тротуаре. Подберут какие-нибудь детишки, потом будет несколько неловко отбирать.

Всё собрал. Ладно. Николаев надел ремень, поправил рюкзак и пошёл — как в тот раз, к себе домой. То, что в кармане брюк был ключ, уже не удивило. Я в самом начале, пришла мысль. Что я сделал не так? Почему меня не пропустили с остальными? Надо разбираться. Не было никаких, как сказал бы Фёдор, неприятных эмоций. Надо разбираться. Три года почти здесь, уже есть и навыки, и всё. Не пропадём. Сейчас — вникать и разбираться. И надеяться, подумалось вдруг. Все мы надеялись. На то, что будет и другая жизнь, где не будет концов света.

Отставить панику! Николаев выпрямился, глубоко вздохнул и отправился. Идти до дома недалеко, минут двадцать. Если не торопиться.

Он услышал звуки «На сопках Маньчжурии» шагов за двадцать, и вот тут ему стало не по себе. Однако панику решительно отмёл прочь, и шагнул за угол.

Другой старик. Похож на Петровича, но другой. Играл на другом аккордеоне, но играл мастерски, с душой. И тоже не брал денег, зато охотно принял сигарету. Сам Николаев уже не курил, но в портфеле всё было.

Николаев дошёл до подъезда (не удивился тому, что подходит код от домофона), и ещё через три минуты открыл дверь своим ключом.

Жилая, но пустая квартира. Не нужно гадать, кто здесь жил — прошёлся по комнатам и увидел вещи и Елены, и Дарьи — однозначно их, запомнил с самого первого раза. На полке в гостиной — документы с билетами. Всё есть, кроме людей. Несколько минут Николаев искал кошку — была такая надежда — но кошки не нашлось. Был кошачий лоток с наполнителем, мисочки — одна с водой, другая с кормом — и кошачий домик, «скворечник» на толстом куске дерева. Видно даже, где именно на этом домике кошка точила когти.

Всё есть, кроме жильцов. В холодильнике уже всё готово к отпуску — осталось только то, что не портится. Всё прибрано. И запах в доме жилой.

Николаев недолго думал, оставаться или нет. Оставаться. Где бы вы ни были, подумал Николаев, живите. Долго и счастливо. И улыбнулся. И давешнее ощущение тепла пришло — не очень сильное и ненадолго, но пришло.

Он выполнил все привычные действия. Доехал до почтамта, оставил записки, дал объявления, купил мобильник… это уже делалось автоматически. Так же автоматически прошёлся по киоскам, и увидел главный предвестник: путаницу с датами. Таблицы уже не нужно перечитывать, всё заучено. Осталось два-три дня. Что ж, возможно, он ещё успеет увидеть, какой именно конец света наступит.

Николаев «выделил» себе ту самую спальную, куда его поселили в тот раз. Не стал копаться в шкафах — достал только постельное бельё, запомнил, откуда его брали — и всё. Ничего он тут не будет трогать.

Он включил свой портативный компьютер, и принялся читать. Читать всё то, что записала Дарья. Нашёл их с Марией фото, с двадцать седьмого дня рождения Дарьи. Обе такие счастливые… Он вывел фото на экран, чтобы всегда было подложкой, стало легче. Фото той Марии и Дениса не было, но он их и так не забудет.

Читаем. Николаев добыл записи Аввакума — фотоснимки страниц тетради и «клада», и принялся читать. Читать, думать, делать пометки. Жить в привычном ритме помогало — не оставалось повода для малодушия. Хотя в чём-чём, а в малодушии тут мало кого можно было упрекнуть. Такие не выживали.

Николаев читал, и картина мало-помалу прояснялась. Аввакум не смог уйти. Видимо, так же не смог, как и сам Николаев — уходил последним, но его не отпустили. Однако бывшего каторжника это не особенно огорчило — по словам дяди Гоши, Аввакум провёл в Чистилище почти сотню земных лет. И писано, похоже, им самим. Сам обучился, но почему скрывал? Впрочем, скрывал и скрывал, мало ли какие у людей пунктики.

Аввакум, по его словам, вышел из здания обратно тому, как входил, то есть — шагнул, стоя спиной к проёму и держась за стену. И остался в долине. А когда понял, что ничего не происходит, принялся всё изучать. Вот уж точно, необыкновенный человек! Петрович назвал его прохвостом, но в человеке могут сочетаться самые разные качества. Скажем, их Степан, Степан Родионов, с которым поначалу было ой как трудно — и обещания давал, не выполняя, и мог наврать с три короба, и ответственность брать не умел. Но в свой первый конец света, а это были «Легионы смерти» — Степан был совсем другим. Он случайно обнаружил, что если «перечеркнуть» кого-то пером авторучки, на относительно близком расстоянии, то перечёркнутый изымается из реальности, пропадает. Стрелять Степан не умел, толку от добытого оружия не было — но и сам спасся, и ещё пятерых с собой увёл в убежище. А на второй раз повстречался с Петровичем — вторым концом света была «Маска Красной Смерти» — и Степан вновь сам выбрался, и ещё двенадцать человек спас. Во всех нас есть что-то очень человеческое, говорил Фёдор. Есть и то, что другие, или мы сами считаем недостатками. Куда без этого. Но когда приходит беда, сразу становится ясно, что ты из себя представляешь.

Это верно. Но ведь и Степан справился. Частью сам, частью — с помощью Марии. Нет-нет-нет, говорила Мария, я дома не работаю. Пусть приходит в центр психологической помощи и записывается на приём к Белозёровой Марии Александровне. Смейтесь, смейтесь! Так гораздо лучше помогает. Не верите — проверьте сами. И ведь помогало. Только сам Николаев не ходил к ней на приём, остальные все ходили. Все до одного. Ты не ходи, попросила Мария. Ты мне нравишься какой есть. И недостатки очень милые, ведь нужен же повод поворчать, верно? Тем более вас, мужиков, всё равно не приучить класть всё на место и находить с первого раза. А пыль и грязь замечаете, только когда начинаете о них спотыкаться. Не приходи ко мне туда, понял? Если что, я тебя тут буду дрессировать, на месте.

Второй день на «новом месте» прошёл не менее интересно. Николаев побывал по всем адресам, по которым жила команда, и тоже: находил не то что двойников, но людей, отчасти похожих, и порой даже с теми же именами. Нашлась «здешняя» Мария — на вид похожая, но Николаев поспешил распрощаться, не хотелось лишний раз всё бередить. И остальные нашлись, все до одного. Что это значит?

Предвестники не обнаруживались, и Николаев стал готовиться к самым неприятным вариантам. Хотя к такому никогда не бываешь готов по-настоящему. Но не забыл купить новые батарейки для бластера, заменить и в нём самом, и в «тайнике» в кобуре. Там хватает на сто выстрелов, или на пятьдесят «облаков». И то, и другое — внушительный боекомплект. А насколько хватает диска, Мария не уточняла. Говорила только, что они силы отнимают — устаёшь жутко, словно тяжёлые мешки ворочаешь. Видимо, это и есть ограничение.

У Фёдора, похоже, у единственного не было особого предмета, который годился бы как оружие. Очки помогали стать незаметным для противника, а паяльник, увы, был совершенно мирным орудием: когда «включался», мог починить что угодно, хватало одного прикосновения жалом. Но это не помешало Фёдору в его первый конец света спасти почти пятьдесят человек. В основном, конечно, благодаря неприметности. Но и паяльник сгодился, причём случайно — уронил его на пол автобуса, в котором укрывались, и двигатель того неожиданно заработал.

Далее в дневнике Аввакума нашлось и описание пришельцев, в зеркальных шлемах. Аввакум писал о них исключительно в единственном числе, как будто пришелец был только один. И называл его не пришельцем, а смотрителем. Странно. Лабиринт, говорил Аввакум, тянется куда хватает взора. Но если пройти тридцать вёрст от выхода в долину, лабиринт становится небезопасным. Что именно он имел в виду — не понять, говорилось только: едва заметите чёрные знаки, кресты и стрелы, немедля поворачивайте. Не применяйте оружия. И не шумите. Там нельзя шуметь. На плане были указаны площади, где в фонтанах была пригодная для питья вода. А питался Аввакум плодами, которые вырастали в долине — там каждые два дня менялись сезоны, и за полдня созревало много разных плодов, от малины до яблок. Десять лет на одной вегетарианской пище? Вот уж точно, испытание.

Смотритель, значит. Мы только приблизились к пониманию, понял Николаев. А Аввакум, когда понял, что его не пропустили, не пал духом, а принялся тщательно изучать это странное место. Регулярно виделся со смотрителем — и, похоже, узнавал от того что-то, пусть даже беседы были не очень вразумительными. Но почему «смотритель», их же были тысячи! А потом Николаев вспомнил, как двенадцать их слились в одного и снова задумался. А зачем тогда они пришли туда, в кинотеатр? Ведь Винни-Пух счёл их врагами, а значит — хотели зла, так, как понимали это Дарья и прочие. Непонятно. Но вот много ли найдётся таких, как Аввакум, чтобы в любой ситуации накапливать знания, делиться ими и сохранять оптимизм. Жаль, что и он ушёл, подумал Николаев. Определённо, с ним было бы интересно поговорить.

Что ж, он подал хороший пример. Что бы ни было, буду двигаться дальше, помогать, кому сумею, собирать знания. Чёрт, поговорить бы с тем смотрителем! Он охраняет выход из Чистилища для людей, а есть ли подобное Чистилище для него самого? Или он, действительно, уникален во всех смыслах? Вопросы, вопросы. Но так приятно, когда есть что-то, что очень хочется понять!

Бластер стал настоящим в ночь на третий день. Николаев уже был готов. и опять же — собрался не впопыхах, всё сложил, убрал, выключил все электроприборы и захлопнул за собой дверь, оставив ключ на той же полке, где увидел документы хозяев.

А на улице было мирно и спокойно. И не было людей. И постепенно пропадали животные, птицы и насекомые. Прямо как в те, предпоследние, концы света. Николаев долго бродил по пустому городу, прежде чем до него дошло, что это вовсе не Новосибирск: город был сплавом нескольких городов. Он побывал и в парке, в котором отбивался, с тремя дамами, от зомби. Он побывал на стадионе, на который в Омске ходил с парнями. И многие другие места. Как он мог не заметить, что это сплав городов? Или сплав случился, только когда включились предметы?

И нашлась школа. Та, или такая же, в которую его привёл Петрович в первый раз. Николаев шёл по пустым коридорам, и мерещились голоса, и вспоминалось всё, что было здесь.

В учительской, казалось, только что были люди. Ему даже показалось, что на столе лежит та чёрная повязка поверх волос, которая всегда возникала у Марии после переноса. Она всегда оставляла её за собой — привычка, говорит, на удачу. Но это оказалось всего лишь чёрное пятно — чернила пролили, что ли?

В кабинете физики тоже было, как тогда: стулья и парты у стен, и есть двенадцать зеркал. И тут Николаев задержался. Зеркала потемнели… и ничего более не случилось. Трогать их, пока они не открыли проходы, опасно, пояснял Фёдор. Непонятно, что там происходит, но если в зеркала посмотрело меньше одиннадцати человек, дотронуться до поверхности пальцем означает, как минимум, обжечь палец.

Ничего не случилось. Сброс произошёл вовремя — в двенадцать часов, двенадцать минут и двенадцать секунд по Гринвичу. Николаев оказался в сенях деревенского дома, а бластер, вместе с кобурой и прочим, лежал у другой стены — на коробках. Николаев направился к бластеру, и тут двери отворились. Ему показалось, что в сени вошло чудище — что-то, несомненно, случилось с восприятием, потому что успел понять, уже замахиваясь попавшимся под руку топором, что это вовсе не чудище.

И тут его самого оглушили. Потом узнал, поленом. Когда Николаев полностью пришёл в себя, то сидел, в наручниках, за столом, а напротив сидел мрачный молодой участковый, представившийся лейтенантом Смирновым.