— Твои родители, — говорю я, глядя на Слоан.
Она качает головой, мягко улыбаясь.
— С ними все в порядке. Я не хотела, чтобы они оставались дома, потому что Чарли знал, где они живут, поэтому оплатила их отпуск. Они будут две недели греться под солнцем на Карибском море.
Хммм. Умно. Это означает, что у меня есть две недели, чтобы разобраться с Чарли, прежде чем они снова окажутся в опасности.
— Как долго? Как долго я был без сознания? — спрашиваю я.
— Четыре дня.
Слоан наклоняется и берет маленькую тарелку с печеньем. Она предлагает его мне, но я отрицательно качаю головой.
— Я был в коме четыре дня?
Она смеется, протягивая тарелку Лейси, которая берет одно печенье и послушно откусывает ломкий кусочек. Может, они пытаются показать пример, но я ни за что не засуну в рот это сухое дерьмо.
— Не в коме, — говорит Слоан. — У тебя была высокая температура. Инкогерентность (прим. пер.: Инкогерентность — бессвязность мышления и речи, проявляется тем, что в высказываниях отсутствуют как логические, так и грамматические связи). Долгий сон.
Она ухмыляется.
— Ты был в беспамятстве, но приходил в себя на некоторое время.
Я не хочу знать, почему она находит это таким забавным. Наверное, я кудахтал, как курица или что-то вроде этого дерьма. Надеюсь, Майкл был занят, иначе он записал все это на мобильный. Мудак.
Как по команде, дверь в мою комнату открывается, и входит сам мужчина. На нем нет пиджака, рукава рубашки закатаны до локтей.
— Наконец-то, — вот и все, что он говорит.
— Да. Наконец-то.
— Слоан сказала, что сегодня ты окончательно придешь в себя, — шепчет Лейси, приближаясь.
Она колеблется в течение секунды, прежде чем сдаться и решить какого черта ей делать. Она осторожно садится на край кровати с противоположной стороны от Слоан.
— Она не оставляла тебя, — говорит она, кивая на Слоан. — Все это было очень похоже на Флоренс Найтингейл (прим. пер.: Флоренс Найтингейл — 1820-1910 гг., сестра милосердии, создательница самостоятельной сестринской профессии, общественный деятель Великобритании).
Слоан бросает на нее смущенный взгляд, ее щеки краснеют.
— Да, мы не оставляем больных пациентов, когда они нуждаются в наблюдении.
На лице Лейси появляется странное выражение. Она смотрит на нас, переводя взгляд с меня на Слоан, потом снова на меня, а потом вздыхает. И, кажется, очень довольна.
— Вы двое очень странные. Ты, — она тычет меня в ногу, — заботишься о ней. А ты, — она тычет пальцем в Слоан, — заботишься о нем. Какого черта вы ходите вокруг да около, как первокурсники в старшей школе во время первого танца?
Я мог бы, бл*дь, задушить ее. Майкл прочищает горло, почесывая подбородок, говорит:
— Хорошо. Ну ладно, — и снова выходит из комнаты. У нас есть молчаливое соглашение, что мы не говорим об эмоциях и девчачьем дерьме — это заставляет его чувствовать себя так же неловко, как и меня. Это чертовски неудобно. По крайней мере, когда это исходит из уст Лейси.
— Ты не дашь нам минутку, Лейс? — спрашиваю я.
Обычно этого было бы достаточно, чтобы вывести ее из себя, но она, кажется, вполне довольна тем фактом, что я жив. Она делает то, о чем я ее прошу, и уходит, мой свитер такой длинный на ней, что почти доходит до колен.
— Она спала здесь, — тихо говорит Слоан.
О Боже. Находиться со мной в одной комнате, пока я сплю? Это п*здец как опасно. Я мог причинить ей боль. Если бы был не в беспамятстве, а в бреду, мог бы убить ее.
— Я... — не знаю, как спросить. Может быть, Лейси надела мой гигантский свитер, потому что я напал на нее, и она вся в гр*баных синяках.