Захватив Измаил, русский генерал Суворов сказал, что смелость берет города. Отряд Огинского напал на небольшой русский гарнизон в Воложине и захватил значительные запасы боеприпасов и провианта — исключительно смелостью, быстротой и натиском! Михал отправил обоз под Ошмяны, на главную квартиру повстанцев. Обоз до места назначения добрался, но его охрана — два десятка конников — назад не вернулась: казаки подняли тревогу, дороги перекрыли, поляки попали в плен. Огинский тогда был уже в Ивенце, где русские бросили армейские склады. Обыватели выслушали его пламенную речь ("Возвратим Отечеству вольность или дадим погрести себя в его развалинах!") в совершенном молчании; даже хоровое исполнение патриотического марша, написанного Михалом на слова Ясинского, не смогло их расшевелить. Один местный шляхтич так и сказал ему: если бы поляки сразу вошли в новые российские пределы, то и белорусы бы им помогали, а теперь они хотят одного — покоя…
Огромный обоз в две сотни возов двинулся на Бакшты не по прямой дороге, а через лес: боя в чистом поле Михал решил избегать. Лошади надрывались, увязая в топкой грязи, в которую телеги погружались по ступицы; на сухих местах колеса цеплялись за корни деревьев, шины лопались, постромки рвались… И после всех этих мучений Николай Зубов и Леонтий Беннигсен настигли отряд под Вишневом, рассеяли и отняли всю добычу. Уже в Ошмянах, у Ясинского, к которому Огинский явился с рапортом и повинной головой, он узнал, что третья часть его отряда уцелела, вышла к Крево под Сморгонью и соединилась с авангардом повстанцев. А если бы на его месте был другой?..
Ясинский не стал его корить и попрекать. В конце концов, Зубов с Беннигсеном недавно разбили его самого под Липниш-ками, хотя численное превосходство было у поляков. К тому же цель, можно сказать, достигнута: литовские летучие отряды заставляют русские регулярные войска метаться то туда, то сюда, не давая им соединиться в единый кулак. Вот именно! А главная задача — поднять на восстание крестьянство! Если объявить крестьянам из имений Огинских под Минском и Могилевом, которые теперь захвачены русскими, что они получат свободу, ряды патриотов увеличатся на двенадцать тысяч человек! Не нужно забирать их в рекруты — какой из мужика солдат? Нежданная победа под Рацлавицами внушила Начальнику мысль о том, что и с косами можно идти на пушки. Но отрезвление наступило быстро. Через два дня после поражения Костюшки под Щекоцинами, где погибли около тысячи косиньеров, русский генерал-поручик Вильгельм Дерфельден разгромил под Хелмом корпус генерал-майора Юзефа Зайончека, пытавшегося не пустить его за Буг. Полк Дзялынского мужественно держал удар, а посполитое рушение и косиньеры в панике разбежались. Из двух тысяч мужиков половина погибли или пропали без вести… Нет! Жечь усадьбы новых хозяев, бросать свои дома, уходить в леса, забрав фураж и провиант, — вот что должны делать крестьяне! Когда у захватчика будет гореть под ногами земля, солдат и лошадей станет нечем кормить, — вот тогда он сам запросит переговоров, и на первый план снова выйдут дипломаты! Надо учиться побеждать не только в открытом бою…
Как всё же хорошо, что Изабеллу выпустили в Польшу и она сейчас у отца в Бжезинах, далеко от всего этого… По крайней мере, она не увидит мужа грязным, заросшим щетиной, с волосами, пропахшими дымом от костра. Слава Богу, что у него шелковое нательное белье, иначе он подхватил бы на биваке насекомых… Михала передернуло от одной этой мысли.
Он отсутствовал в Вильне чуть больше двух недель, но у него такое чувство, будто он не был здесь целый год. С восторгом смотрит на высокие красивые дома, шпили костелов, мощеные улицы… Нет, лагерная, походная жизнь решительно не для него, но это необходимая жертва, которую он должен принести своей Отчизне…
Слуга подал ему подогретый халат.
Пока старый камердинер его брил и подстригал бакенбарды, Михал закрыл глаза и ни о чем не думал. Потом открыл и стал изучать своё отражение в зеркале. Глаза покраснели… Но это пройдет. От носа к краешкам губ протянулись тонкие морщинки… Ему скоро тридцать — на следующий год… Если доживет… Волосы бы тоже не мешало подстричь сзади… А может, отпустить и стягивать в хвост — катоган, как это делают военные? Нет, сейчас и военные, и даже дамы перешли на прическу а-ля Тит… Республиканскую. Кстати, как посмотрели бы французские революционеры на то, что гражданина Огинского бреет его холоп? "Вольность, ровность, неподлеглость…"[17] Откуда взялась эта надпись на раме зеркала? Ах да, он же сам и заказал ее перед отъездом… Михал встал и велел подавать ему одеваться.
Галлам скифов не понять. Для французов, которыми король повелевал по "Божественному праву", свержение монархии сродни богоборчеству, ниспровержению устоев — вот они и уничтожают всё, создавая заново, вплоть до названий месяцев в году. Поляки же хотят только восстановить справедливость, вернуть то, что у них отняли: землю и традиции. Их король — primus inter pares[18]. Холопу даже в голову не придет равнять себя со шляхтичем. Зато шляхтич на загроде равен воеводе.
Михал вдруг застыл, не закончив повязывать галстук. Кажется, он ухватил кончик мысли, объясняющей его непреодолимую, подспудную антипатию к Ясинскому. Раньше она казалась ему иррациональной, но теперь… Перед глазами всплыла картина: Ясинский обнимает Городенского, приведшего в Ошмяны отряд в сто двадцать сабель из нескольких шляхтичей и его собственных крестьян, которых он вооружил и посадил на коней за свой счет. Огинского он так не обнимал. Михал пожертвовал сто тысяч злотых на вооружение полка Нагурского, Городенский же отдал всё, что у него было. Они, нестяжатели, составляют ныне особую касту истинных патриотов, готовых пожертвовать Отчизне и имуществом, и жизнью — своими и чужими. Ясинский, верно, мнит себя вторым Сен-Жюстом. Их равенство — нигилистическое, под девизом "ничего — это всё". Сначала нужно всё потерять, чтобы все оказались в равных условиях, а потом заново обретать. Михал согласен с тем, что человека следует оценивать по его личным заслугам, но зачем же непременно опускаться, чтобы затем снова карабкаться вверх? Если бы все каждый раз начинали с чистого листа, не пользуясь богатствами — не только материальными, но и духовными, — накопленными отцами и дедами, мир так и не выбрался бы из поры детского лепета… Стоит ли ему поделиться этой мыслью в Литовской Раде?
Когда Огинский явился со своим рапортом на Ратушную площадь, на него градом посыпались новости. Рада распущена, вместо нее сформирована Центральная литовская депутация под председательством Юзефа Неселовского. Начальник разослал универсалы о посполитом рушении в Литве, и Депутация призывает всех обывателей готовиться и вооружаться. Якуба Ясинского Костюшка еще 4 июня лишил полномочий, назначив главнокомандующим литовскими вооруженными силами генерал-лейтенанта Михала Вельгурского, ранее служившего в австрийских войсках вместе с Юзефом Понятовским. 15 июня тот уже приехал в Вильну и устроил смотр войску, так что Огинскому лучше явиться с рапортом к нему. Ах, вот оно как… Что ж, это даже к лучшему. Да, и ещё одно… Краков захвачен австрийцами. Комендант, полковник Венявский, сдал его без единого выстрела…
Ох, какие времена настали! Какие времена…
Хотя когда жить было легко? Был ли он вообще — золотой век?.. Столетия перетекают одно в другое, люди открывают новые земли, совершают кругосветные плавания и даже взмывают в небеса, они строят дворцы и фабрики, пишут картины и книги, прославляют Всевышнего музыкой, но при этом остаются прежними — алчными, корыстными, трусливыми, глупыми, слабыми, похотливыми, ленивыми и невежественными: и древние философы, и отцы Церкви указывают перстом на те же пороки. Ни евангелизация, ни распространение просвещения пока не произвели благотворного действия: Господь или учитель может лишь указать человеку истинный путь, но не заставить пойти по нему. А истинный путь — всегда самый трудный, потому что это путь преодоления.
Ксендз Даниель Казимир Нарбут обучался и богословию, и философии, и точным наукам; побывал за границей — в Риме, Германии и Франции; перевел с французского на польский "Военную науку прусского короля для его генералов", преподавал математику в Вильне, состоял в Эдукационной комиссии, написал "Науку рассуждения и умного разговора" и два раздела Устава приходских школ. Теперь, на пятьдесят шестом году жизни, он твердо знает: главное условие для улучшения человеческой породы — преемственность. Возделывай свое поле со старанием, и оно даст обильную жатву, только не сразу — на второй, на третий год. Возможно, что ни крестьянин, первым выкорчевавший пни и расчистивший свой участок, ни сменивший его пахарь, умелой рукой проведший первую борозду, не пожнут плодов своего труда, зато это выпадет на долю их сыновей, если те продолжат их усилия, удобряя почву и терпеливо выдергивая плевелы. Но даже самая тучная нива обратится в пустырь, коли некому будет за ней ухаживать с прежним старанием, а бесполезные сорняки заглушат чудом пробившиеся ростки жита. Сколько времени и труда нужно потратить, чтобы вырастить яблоню! А срубить ее — дело нескольких минут. То же и с людьми…
Как радовался Нарбут, когда в Польше наконец-то взялись строить судоходный канал между Припятью и Бугом! Сей проект был представлен еще на сейме 1655 года коронным канцлером Речи Посполитой, но работы начались сто двадцать лет спустя, стараниями гетмана Михаила Казимира Огинского и попечением его величества Станислава Августа Понятовского. Десять лет назад, весной 1784 года, суда, груженные копченой рыбой, медом и воском, впервые отправились по каналу из Пинска в Варшаву, а оттуда в Гданьск; в сентябре король со своей свитой совершил по нему символическое плавание на судне, выдолбленном из ствола единого дуба, и канал стал называться Королевским. Это великое сооружение, творение мысли и рук человеческих, казалось прекрасным символом идеального государства, где верховная власть действует на благо общества, а усилия каждого направлены на достижение всенародного благоденствия и процветания. Но строительство так и не было завершено: начались распри, заговоры, Тарговица, война с Россией… Сейчас Пинск в руках Москвы, а Гданьск у пруссаков. Никому нет дела до развития торговли и мануфактур. Берега осыплются, опоры сгниют… Но даже не это самое страшное. Людей — тех, кто понимал пользу канала, давал на него деньги, делал чертежи, заготовлял материалы, строил — уже не будет: погибнут, разъедутся, отрекутся. Даже не детям, а внукам, правнукам придется начинать всё заново. Речь Посполитая будет отброшена на сто пятьдесят лет назад…
"Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне; всё будет разрушено".
Только не впадать в отчаяние и не предаваться греху уныния. Долг пастыря — поддерживать надежду, утешать, подавать ослабевшим костыль веры, на который они смогут опереться. Но Ты ведаешь, Господи: то, что в юности кажется кочкой, в старости — холм, и как же тяжело чувствовать себя Сизифом у подножия горы…
Если бы Нарбут всё еще был пробощем[19] Крестовоздвиженского костела в Лиде, он выбрал бы темой для проповеди это место из Евангелия от Матфея: "Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец: ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам; всё же это — начало болезней… Тогда соблазнятся многие и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; и многие лжепророки восстанут, и прельстят многих; и по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь; претерпевший же до конца спасется". Претерпевший же до конца…
Царство Небесное вместо ада земного — многие сейчас искали бы в смерти избавление, будучи уверены, что претерпели достаточно. Но еще больше тех, кто не к Господу обращают свои молитвы, а ищут у него, ксендза, ответа, что им делать, оказавшись меж двух огней.
Дней десять назад, пятого июня, в плебании остановился шляхтич Мартин Тизенгауз. После долгого рассказа о своих мытарствах и зверствах казаков он спросил у Нарбута, нет ли каких распоряжений местных властей? Ignorantia non est argu-mentum[20], к ответу всё равно призовут. В его имении хозяйничают москали, долго ли обвинить его в сговоре с врагом или, что еще хуже, объявить русским шпионом? Есть у него знакомый, служивший простым канцеляристом при Коссаковском, так его схватили вместе с другими и до сих пор держат в тюрьме, на хлебе и воде, на кишащей вшами соломе! И это бы еще ничего, а слышал он от людей, что в Гродно на рынке поставили виселицу с надписью "Страшись, изменник!", и какой-нибудь буян, не желающий платить за аренду квартиры, может отволочь туда требующего платы хозяина и объявить его тарговичанином, потому как сам он патриот и восстанию присягал в числе первых! Каково, а?.. Нарбут и сам знал, что любого мужика, не имеющего паспорта от своего пана, или жида, путешествующего в одиночку, сразу хватали и объявляли московскими шпионами, хоть бы они и шли по своим делам. Он сообщил своему гостю об универсале Костюшки, предписывающем помещикам представить пешего рекрута с каждых пяти дымов и конного с каждых пятидесяти, вооружив его и снабдив провиантом на две недели или суммой в пятнадцать злотых. Правда, Литовская Рада еще прежде распорядилась брать с каждых двадцати пяти дымов обмундированного ополченца и сто злотых, но это, выходит, как бы не в счет. Лидский староста Кароль Сципион де Кампо, который теперь имеет чин генерал-майора Лидского повета, как раз и занимается сбором рекрутов. Тизенгауз схватился за голову: как же он представит рекрутов, когда в его фольварке Костищи крестьяне подняли бунт! Нарбут посоветовал ему подать письменное свидетельство в военно-гражданскую порядковую комиссию Лидского повета о причинах, по которым он, согласный с помыслами народа патриот, не смог вовремя выполнить предписание Начальника. Тизенгауз так и сделал — "чтобы не подпасть под суд публичной критики, а тем более какого-либо обывателя".
Блаженный Августин пишет, что несправедливость вынуждает мудрого вести справедливые войны, но она должна и вызывать скорбь в душе человека, поелику она есть несправедливость… Нарбут даже отыскал это место в "О Граде Божием" и пометил закладкой: "Вести войны и путем покорения народов расширять государство представляется делом хорошим для людей дурных, но для добрых — это только дело необходимости. Может, это быть названо и делом хорошим, но только потому, что было бы хуже, если бы люди более несправедливые господствовали над более справедливыми".
Русский генерал-майор Кнорринг, присланный Репниным в помощь Тутолмину, сразу после восстания в Вильне издал предупреждение для белорусских помещиков, что если кто из них дерзнет вооружать поселян, находящихся в их владении, пощады не будет. Одни паны не пускают своих мужиков в ополчение — боятся русских или просто не хотят лишаться рабочей силы на панщине. Другие, наоборот, силком уводят своих крестьян на войну. Кто из них представляется мужику справедливым, а кто нет? Вот в чем вопрос.
Сейчас июнь, пора сенокоса. У мужика уже косы наточены, веревки приготовлены — всё загодя. Колосится озимая рожь; надо готовиться пар пахать, возить на поля навоз, сошники в кузнице наварить да заточить. Хомуты и прочая кожаная снасть хозяйской руки требуют. Месяц голодный, только и спасение, что детишки в лесу грибов и ягод насбирают, бабы зеленых щей наварят, но если его упустить, по осени зубы на полку положить придется. А теперь еще новость — рекрутский набор и ополчение! А служба-то военная, учение-то, от панщины не избавляет, только один день против прежнего и можно пропустить! А на себя-то когда ж работать? Чем семью кормить — вольностью?
Костюшко объявил своим универсалом, что крестьяне теперь вольны переходить к другому помещику, но лишь по обоюдному согласию, расплатившись сполна с прежним хозяином. Пустые слова. А русские говорят мужику, что, если его пан замешался в мятеж, он ему больше не пан. Вот и мечется в страхе неприкаянный слонимский обыватель Мартин Тизенгауз…
Мужик не живет одним днем, он думает о том, что будет дальше. Пусть повстанцы, да и русские, пока всё, что им надобно, отбирают у панов, — это пока. Потом дойдет черед и до мужика. Это сейчас его берегут, понимая, что не будет мужика — не будет ни хлеба, ни овса, ни скотины, ни птицы, ни фуража. Негде будет этого взять — придут к мужику, отнимут последнее. Паны дерутся — у холопов чубы трещат, это дело известное. Пусть уж лучше б победил кто-нибудь поскорее, и его, мужика, оставили бы в покое…
Фома Аквинский полагает мирными те войны, которые ведутся для наказания злодеев и утверждения добра. У справедливой войны должна быть справедливая причина, справедливое намерение, а приказ о ней должен отдать полномочный правитель. Кто сейчас полномочный правитель? Король, примкнувший к Тарговицкой конфедерации и давший своё согласие на новый раздел Речи Посполитой? Тадеуш Костюшко, присылающий свои универсалы из Польши, взывая к патриотическим чувствам земляков-литвинов? Михаил Вельгурский, назначенный главнокомандующим вооруженными силами, но совершенно не знающий Литвы и положения в ней? Пусть у восстания благородные цели, средств его вожди не выбирают, а каковы их намерения — одному Богу известно. Раб не знает, что делает господин его…
Справедливая война… Absurdum. Средства важны не менее, чем цель. Объясниться? Извольте. Для борьбы за свободу и независимость нужны деньги, и Костюшко распорядился изымать ценности из католических храмов, оставляя лишь предметы, необходимые для отправления богослужений, а греческие и униатские церкви не трогать, дабы враг не использовал сию конфискацию как аргумент для привлечения православных на свою сторону. Если сейчас не признаётся меж ними равенство, откуда оно появится потом, когда война закончится? Возможно, Костюшко прав, ибо победа нужна ему сейчас, а потому приходится faire la part du feu, как говорят французы, — жертвовать малым для спасения целого. Но трещинка за трещинкой — и всё здание рухнет. Силе может противостоять только сила, если не физическая, то духовная. А духовная сила основана на вере. Пока люди верят Начальнику, восстание будет продолжаться, но стоит ему утратить их доверие… От всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут, сказано в Евангелии от Луки.
— Господин граф! — позвал дежурный офицер и легонько потряс Зубова за плечо. — Ваше сиятельство!
— А? Что? — Николай Александрович проснулся, точно вынырнул с глубины, ловя ртом воздух и ничего не соображая. — Который час?
В палатке было темно, только мерцал ночник на полу, у походной кровати.
— Полночь уже. — Офицер сменил "ночной" голос на служебный: — Прибыл вестовой от подполковника Люиза. Он был атакован превосходящими силами мятежников и начал ретираду.
[17] Свобода, равенство, независимость (польск.).
[18] Первый среди равных (лат.).
[19] Пробощ — настоятель.
[20] Незнание [закона] не освобождает от ответственности (лат.).