Кто-то распустил слух, что он избежал ареста, потому что его предупредил Коссаковский. Какая чушь! Как будто за арестами стоял не сам гетман. Ясинский только делал вид, что служит новым властям, а на самом деле служил Отечеству. Коссаковский же притворялся, что служит Отечеству, а радел только о себе…
Арест, Смоленск и Сибирь грозили всем заговорщикам, и они покинули опасную Вильну, договорившись встретиться 16 апреля в Шавлях, на сессии земского суда. Вся местная шляхта непременно съедется туда. Рано утром Неселовский, отставной генерал-майор Ромуальд Гедройц и витебский воевода Антон Прозор собрались на квартире Николая Сулистровского, командира кавалерийской бригады. Бригаду эту русские приказали сократить вдвое, ради чего в Шавли прибыл генерал-майор Антон Хлевинский. К нему-то и отправились бунтовщики с предложением… встать в их главе! Хлевинский, не знавший о восстании ни сном ни духом, был вынужден согласиться, иначе его самого могли арестовать. Ясинский опоздал. Когда он явился в Шавли с планом восстания в Литве под своим руководством, в зале заседаний земского суда уже зачитали Акт собрания, учиненного военными, и принесли присягу, поклявшись отдать все силы и имущество на дело защиты свободы, равенства и независимости и признав наивысшим начальником вооруженного народа Тадеуша Костюшку. А главнокомандующим в Великом княжестве Литовском был избран Хлевинский.
Ясинский не подписал этот документ. Он положил столько сил на подготовку восстания, рисковал свободой, даже жизнью, Хлевинский же явился на всё готовое! Но дело важнее всего, и Якуб встретился с новоиспеченным главнокомандующим. Тот утвердил его план, приказал возвращаться в Вильну и начинать. С рапортом к Костюшке отправили шляхтича Покубяту, а Ясинский поехал в Вильну — на свой страх и риск…
В город он проник под видом трубочиста; узнал об аресте своих ближайших помощников; разыскал всех участников заговора, оставшихся вне подозрений, провел тайное совещание в Антоколе. Каждому назначил конкретную задачу: майору Нелепецу — арестовать генерала Арсеньева, майору Собескому и капитану Гавлясинскому — захватить русскую гауптвахту. Помимо литовского гарнизона, можно было рассчитывать на пять сотен гражданских, которых заранее снабдили ружьями, пистолетами, саблями и обучили пользоваться оружием. В общей сложности тысячи четыре… Вечером 22 апреля все приготовления были закончены, и Ясинский перебрался в арсенал.
В половине первого ночи дали выстрел из пушки. Тотчас зазвонили колокола в костелах и униатских храмах, темные улицы наполнились народом; зазвучали выстрелы и призывы к оружию; завязались сражения между русскими и поляками. Ясинский на сером коне носился по всему городу и появлялся в самых опасных местах. Он был и при атаке на дом Арсеньева, и при аресте Коссаковского, и на Ратушной площади, где изрубили русских гренадер и бомбардиров, — приказал запереть триста русских солдат, захваченных на гауптвахте, в костеле Святого Казимира, а на ворота костела нацелить пушку. В три часа всё было кончено. Все старшие офицеры перебиты либо взяты в плен; только капитан Тучков, знавший польский язык, сумел выбраться из города под покровом темноты; он и принял командование всеми русскими войсками, каким удалось спастись, — пехотой, конницей, казаками. На рассвете русские артиллеристы, стреляя зажигательными снарядами с Погулянки, устроили пожары в десяти разных местах и взорвали пороховой склад. Атака повстанцев окончилась неудачей: казаки заманили польских военных и горожан прямо на пушки, их выкосило картечью. К вечеру Тучков всё же решил отступить и направился в Гродно, сжигая все селения на своем пути… Гедройц припозднился и не смог захватить русскую артиллерию ни в Вильне, ни на марше в Гродно. Генерал Елинский, командовавший двумя татарскими уланскими полками, не пожелал признать Костюшку начальником восстания, поскольку не получил в этом подтверждения от короля, и отказывался выполнять его распоряжения. Елинского арестовали, но из-за этого под Вильну не пришли татары. Ясинский стал новым комендантом Вильны и вместе со всеми присягнул Всемогущему Богу и Святой Троице в том, что будет служить Отечеству своей жизнью и имуществом и сделает всё возможное для защиты народа. Огласили Акт восстания народа Великого княжества Литовского: кто не с нами, тот наш враг; победа или смерть. Выбрали Литовскую Раду, создали Уголовный суд, Депутацию по снабжению, Депутацию Общественной безопасности, Депутацию Общественного имущества… Огинский, за день до восстания бывший на званом вечере у генерала Арсеньева, отказался от своей должности подскарбия великого литовского и княжеского титула, прося отныне именовать его "гражданином"; его тотчас избрали в повстанческий Временный совет. "Да здравствует свобода, да здравствует родина, да сгинут предатели!" — кричал он. Вошел в Совет и Хлевинский, которого тогда в Вильне не было, но уже не с титулом главнокомандующего. Временным командующим литовскими вооруженными силами, вплоть до установления связи с Костюшкой, Литовская Рада назначила Ясинского. Якуб отправил к Начальнику своего адъютанта — Игнация Ходкевича: уведомить о произошедшем, просить помочь Литве пушками, амуницией и деньгами.
В Варшаве Ходкевич столкнулся с Покубятой, державшим сторону Хлевинского. Временная Рада бурлила; казнили изменников, разоблачали предателей. Литовскую Раду обвинили в самовольном захвате власти, Ясинского заклеймили литовским сепаратистом. Томаш Вавжецкий, которого Якуб попросил приехать в Вильну, сообщил ему о сомнениях Начальника. В те же дни и выяснилось случайно, что Костюшко назначил главнокомандующим литовских войск Кароля Моравского, но тот был арестован русскими на обратном пути… Гуго Коллонтай, один из авторов Конституции 3 мая, а ныне член Народной рады, написал Ясинскому от имени Костюшки, требуя внести изменения в Виленский акт: добавить обязательство повиноваться единому главнокомандующему и выбросить слова про слабого короля и мужественный французский народ, протянувший литвинам руку помощи… В самом деле, руки никто не протянул. Ясинский вёл баталии с Радой в Вильне по вопросам рекрутского набора, вольностей и обеспечения обывателей всем необходимым: одно дело — щеголять модными тростями с наконечником-"гильотиной", а другое — по-настоящему думать о народе, отказавшись от своих привилегий…
Хлевинский отказывался исполнять распоряжения Литовской Рады и выставлял себя в Варшаве несправедливо обойденным, а Ясинского — узурпатором. Начальник пригрозил обрушить всю свою мощь на фальшивых патриотов и интриганов, но на деле раздал генеральские патенты и Хлевинскому, и Ясинскому, а еще Павлу Грабовскому, взбунтовавшему войска в Сморгони, и двадцатитрехлетнему Францишеку Сапеге, который не мог похвалиться военным опытом, зато гонором был наделен с лихвой. Чтобы покончить с двоевластием, он утвердил Наивысшую национальную Раду — единую для Польши и Литвы, состоявшую из восьми человек и самого Костюшки. От Литвы в нее вошли Вавжецкий и Сулистровский. Ясинскому в ней места не нашлось…
Что ж, он предпочитал словесным баталиям сражения с врагом. Когда Хлевинский наконец-то соизволил явиться в Вильну, Ясинского там уже не было: он сражался с русскими под Полянами на Ошмянчине… и потерпел поражение. Уже второе, после Неменчина… Впрочем, камень в него бросить было некому. Браслав не смог примкнуть к восстанию, потому что его спалил русский секунд-майор Стафеапул, имея под своим началом не больше сотни человек; Вавжецкий вовремя не пришел туда из Ошмян, а Богуслав Мирский, командовавший отрядом в двести сабель, побоялся прийти на выручку, завидев зарево. Костюшко приказал Хлевинскому, Грабовскому и Сапеге идти под Гродно, чтобы окружить и разбить отряды Цицианова, пока тот не соединился с пруссаками и не перерезал пути сообщения между Литвой и Польшей. Гродно откупился от русского генерала большой контрибуцией; Цицианов вез в своем обозе, двигавшемся на Новогрудок, имущества на полмиллиона злотых, мебель, ткани с суконной фабрики — неповоротливая, легкая добыча! Однако дивизия Сапеги вместо Гродно двинулась на Слоним и пропала; пришлось высылать курьеров на ее розыски. Выполнять приказы Ясинского Сапега категорически отказался: он считал себя главным, потому что вскоре после восстания в Вильне получил вместе с патентом генерал-лейтенанта личное письмо от Костюшки, в котором Начальник, дав свои наказы, писал, что вверяет Литву его заботам, надеясь, что он, в отличие от своей родни, положит все силы на защиту Отчизны. Ясинский был в глазах Начальника переметной сумой, а не нюхавший пороху начальник артиллерии — пламенным патриотом! Конечно, Костюшко не мог знать, как обстояли дела на самом деле, а Якубу не приходилось рассчитывать на то, что кто-то расскажет Начальнику о его заслугах… Но остановить Цицианова всё-таки надо. А для этого нужно соединиться с дивизией Хлевинского и взять русских в клещи.
Ему скоро тридцать три года, возраст Христа. Что его ждёт? Шельмование, крест и посмертная слава или?.. Он не станет молиться о том, чтобы чаша сия его миновала. Будь что будет.
— Якуб?
Шорох платья, легкие шаги — и в дверях появилась Текля. Подняла обеими руками вуаль со шляпы…
— Текля? Зачем ты… — Якуб перебил сам себя, чтобы не показаться грубым. — Тебя могли увидеть…
— Пусть видят! — Ее лицо пылало от радостного возбуждения. — Муж согласен на развод, мы будем вместе!
Он обнял ее, и она с готовностью приникла к нему всем телом, доверчиво, безоглядно.
Якубу стало не по себе. Он постоянно помнил о том, что внизу, у дверей, ждёт ординарец, держа в поводу лошадей, которые нетерпеливо мотают головами и переступают копытами. Он сам был сейчас подобен такой лошади, но это тёплое дыхание у него на шее, мягкие волосы у щеки…
— Скажи мне, как лакедемонянка: "Со щитом или на щите!" — попросил он, стараясь казаться шутливым.
Глаза Текли внезапно наполнились слезами; лицо ее изменилось, точно она увидела нечто такое, что до сих пор было скрыто от нее.
— Со щитом, Якуб! Со щитом!
В ее устах это прозвучало не напутствием, а мольбой. Он немного смутился. Потом вспомнил.
— Подожди немного!
Метнулся к столу, начал рыться в бумагах, с досадой бросая ненужные прямо на пол.
— Вот, нашел! Это тебе.
Не дав ей посмотреть, что это, он быстро сложил листок несколько раз и протянул ей; Текля, не отводя взора от его лица, спрятала листок за перчатку. Ее зрачки метались, словно ощупывая лицо любимого, как незрячие делают это кончиками пальцев, запоминая каждый изгиб, каждую выемку, каждую морщинку. Растрепанные каштановые волосы падают на высокий лоб, тонкие брови, миндалевидные глаза орехового цвета, простоватый, немного толстый нос, маленький рот со слегка выступающей нижней губой, округлый подбородок…
— Прости. Мне… пора.
Они вместе прошли в прихожую, и там Якуб быстро поцеловал ей руку над перчаткой, сжав ее пальцы в своих. Сложив ладони вместе, словно молилась о нем, Текля молча провожала его взглядом. Якуб спустился до конца лестничного пролета и обернулся в последний раз.
— Со щитом, Текля! Со щитом! — взмахнул рукой, словно потрясая этим самым щитом, и скрылся.
Текля медленно вернулась назад, в кабинет. Но здесь всё еще было полно присутствием Якуба, и от этого сердце сжалось, а слезы хлынули неудержимо. Батистовый платок уже не мог их вобрать. Текля опустила вуаль и вышла на улицу.
Дома она бережно развернула листок и перечитала его несколько раз.
Ill
Рысью миновали развилку, взобрались на пригорок, откуда уже был виден помещичий хутор — беленый дом между двумя старыми липами, в три окна по каждую сторону от крыльца; покатая крыша с торчащими из нее двумя печными трубами, крытая гонтом и смотрящая двумя глазками на двор; коновязь у стены, увитой диким хмелем; кусты жимолости, подступающие под самые окна. Основной отряд Городенский оставил на дороге, с собой взял полтора десятка человек. Спешившись, они протопотали по мосткам, переброшенным через канаву, и пошли гурьбой через заросший травой двор.