Межавторский цикл "Метро 2033"-5. Компиляция. Книги 1-22: читать начало книги онлайн

– Хорошо. Они там у себя молодцы, налаживаются. Думаю, Сём, скоро все пойдет как надо.

– Привет передавай. Ну, все, спать пойду. Три часа, а мои.

– Давай, Сём, чтоб утром без происшествий.

– Так точно.

Хороший парень. Да как все они, погодки, что родились и выросли или перед, или сразу после Беды. Тем, кто родился раньше, пришлось хуже. Хотя взрослые частенько справлялись куда бедовее. Сколько их ушло по собственной воле, не выдержав? А вот дети выжили, те, кто сильнее. И умнее. И, что немаловажно, везучее.

Без них, без деток, многого бы не было. Смог ли бы он, Дед, пройти тот первый путь до сельской больницы, если бы не температура у Ваньки? То-то и оно, что, давай, не ври сам себе, из-за того же Семена мог бы и не дойти. Хотя… снова не ври, ведь дошел бы. Потому как сейчас каждый – Галахад, рыцарь Круглого стола, рыцарь без страха и упрека. Здесь, где все как на ладони, дерьмо не спрячешь.

А дети… Дети дали им сил. Впрочем, как и всегда. Как в те счастливые годы, когда задержка зарплаты казалась трагедией.

Может ли плавиться асфальт? Ну, фактически? Я не знаю. Сегодня такого нет и близко, сегодня солнце все так же высоко, но зато есть ветерок. Такой, знаете ли, свежий, приятный и все такое. Если стоять в тени, как я вот сейчас, так вообще хорошо.

Дымлю, прикурив одну от другой. Это очень вредно. Много ем, да так, что размеры скачут только вверх. А это еще хуже. Мне все так же нравятся красивошоколадные ноги, только теперь уже у одной определенной женщины. Не вопрос, что меня запросто заинтересуют еще какие-то, но насколько и как? Говорят, что думать надо головой, а выбирать сердцем. Сердцем выбирать невозможно, это мускул, гоняющий кровь по сосудам. Мне проще поверить в то, что где-то на уровне диафрагмы во мне живет легкая, в несколько перышек, душа. И выбирать именно ею.

Кручу головой по сторонам, высматривая самое нужное и необходимое мне существо на свете. Думаю о том, что происходило за последние несколько лет. Вижу все и ничего. С высоты своего не самого большого роста, прожитых лет и лишних килограммов можно увидеть вселенные и не заметить маленького комара. Но если найти какой-то якорь, который сможет дать возможность остановиться в безумном беге жизни вокруг, то останется только взять в руки псевдоастролябию и гипотетический секстант и найти точные координаты.

Мир вокруг слишком большой, чтобы познать его, и слишком маленький, чтобы не обращать на него внимания. И тот самый трамвай, последние сколько-то лет постоянно суетящийся на одном и том же маршруте, – может стать якорем для кого-то. Но не для меня.

Мой якорь, вихрастый, зеленоглазый и коричневый от солнца, которое он так любит, смотрит на бело-красный трамвай, чешскую ленивую таксу, пыхтящую потом и испариной в открытые окна. С высоты своих шести лет и седла нового велосипеда, вспоминая и смеясь над самим собой, бывшим таким глупым и несмышленым три года назад, он поворачивается ко мне, показывает пальцем в сторону мерно катящейся железной колбасы и смеется, показывая дырки на месте выпавших зубов:

– Пап, смотри! Т-р-а-а-а-м-в-а-а-а-й!!!

Его пацанва трамвай, даже и прогнивший, ни разу не видела. Им поезд, что у летунов, кажется чудом. Вот лодки – это нормально, и все тут. А поезд – чудо. Господи Боже! Бедные дети, живущие среди одной огромной Беды. Дети, никогда не получавшие «просто так» плитки шоколада, пусть тот и не шоколад вовсе. Дети, никогда не державшие в ладони веревочку от воздушного щарика, украшенного надписью «С днем рождения!». Дети, не посмотревшие «Машу и Медведя».

Про это приходилось молчать. Просто молчать, и все. Зачем? Потому что, мать вашу…

Потому что тот же Семен как-то нашел пачку журналов «Максим». Семен, любивший Танюшку, замечательную чудесную Танюшку, ночью ушел куда-то по коридору торгового центра. И Дед, не выдержавший и отправившийся к нему ночью, слушал его очень долго.

Про то, что Таня не заслужила шрам от удара щучьего пера на щеке и шее. Про то, что ее руки можно спокойно вытереть наждаком, и не останется даже царапины. Про то, что волосы она стрижет под расческу. И почему, почему они, взрослые, допустили все это? Почему ему, Семену, никогда не видеть у нее загара и нескольких белых полосок с треугольниками на теле. И дед не знал, что сказать. Ведь рассуждать можно о судьбе убитого мира, о высоком, о миллиардах сгоревших душ, да… А что сказать вот этому пацану, просто хотевшему человеческого счастья, Дед не знал. Дед, потерявший еще больше.

Вот его дедом зовут. И внуков все нет. Да то ладно, то дело такое, наживное. Дети нужны, но сейчас-то головой думать надо. Еще сильнее, чем раньше. Ведь терять этих вот… страшно. Очень страшно.

А мир… что мир? Знай, подбрасывает себе новые сюрпризы с загадками. Вон, давеча, был в Курумоче. Даже чуть выпил в «Му-му». Познакомился там с парнем одним, как его… Мор… Морхольд, точно. Так тот, знай себе, собирался топать до самого, понимаешь, Черного моря. Ага, до него.

Дед аккуратно затоптал ногой остаток самокрутки. Ребятня все шушукалась, поглядывая на него. Ну да, ну да, таких, как он, сейчас на Соленом человек двадцать осталось. Ночью-то, после сложного дня и накануне воскресенья спать и не тянет. Хочется поболтать, посудачить, послушать вранье со сказками. Ну, а кто лучше наврет, если не помнящий время ДО? Вот и помолчи тут.

– Дед, а Дед?

– Ну?

– А расскажите про…

Виктор Давидюк

Пеликан

– Дядя Митрич, расскажи еще!

Митрич ухмыльнулся, с хитрым прищуром изучая сидящих у костра. Сам – маленький, сухонький и такой чумазый, что, казалось, так и родился среди шпал, прямо в мазуте. Когда он приходил на кордон, это было настоящим праздником для тех, кто дежурил. Люди в дозоре всегда ценили хорошую историю.

– Еще, значит… – Митрич затянулся самокруткой. Дым, подсвеченный костром, добавлял ему таинственности. – Про пеликана слыхали?

– Да на хрен нам твои птицы, Митрич! – недовольно зевнул кто-то из бойцов.

– Птицы? – Митрич прищурился и выпустил дым. – Какие птицы? Ты про Пеликана, что с Волжской, не слыхал разве?

Все замолкли. Слышно было только, как где-то далеко в перегонах завывает ветер.