Рассказы из далекого прошлого: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Слишкомъ тридцать лѣтъ тому назадъ іюльское солнце обливало горячимъ свѣтомъ привольныя самарскія степи. Безбрежная даль раскидывалась по сторонамъ, не давая взору остановиться на какомъ-нибудь отдѣльномъ предметѣ. Ровная земля, покрытая зеленымъ ковромъ, точно океанъ, сливалась на горизонтѣ съ голубыми небесами. Ни малѣйшій шелестъ вѣтерка не колыхалъ траву. Сусликъ, какъ вѣрный стражъ степного царства, торчалъ у своей норки на заднихъ лапкахъ и пронзительно свисталъ, переговариваясь съ своими многочисленными товарищами. Телѣжка моя катится по дорогѣ подъ звонъ колокольчика, а мѣстность остается одна и та же. Она такъ однообразно прекрасна, что, кажется, не мы съ экипажемъ двигаемся, а эта ковыльная степь кружится около насъ. По временамъ глазъ отъ нея переходитъ наверхъ, въ безпредѣльную чистую глубь неба, безсильно томясь проникнуть въ его сокровенныя тайны.

Я человѣкъ прошлаго. Охваченный страстями, я рвусь въ заоблачныя пространства. Мысль о немъ наполняетъ мое сердце неистощимою радостью, окрыляетъ меня, расширяетъ жизненный горизонтъ. Мыслить и страдать, ошибаться и вѣрить въ торжество истины, за одинъ мигъ духовнаго блаженства умѣть переносить годы неудачъ — развѣ въ этомъ не кроется величіе человѣческой природы? Развѣ возможно не любить жизнь, если разумно уяснять себѣ то могучее содержаніе, которое она таитъ въ своихъ глубинахъ?

Въ томъ Бугурусланскомъ уѣздѣ, въ которомъ «тѣсно было жить дѣдушкѣ» С. Т. Аксакова, у безлѣсныхъ отроговъ Уральскихъ горъ, на берегу извилистаго Сургута, пріютились Сергіевскія минеральныя воды. Въ описываемую эпоху онѣ представляли собой небольшую кучу красивенькихъ домиковъ съ садиками, разбросаннымъ тамъ и сямъ у подножія известковыхъ холмовъ. Кругомъ селенія не видно ни одного самороднаго зеленаго кустика. Зато деревья разсажены на большомъ пространствѣ, составляющемъ паркъ минеральныхъ водъ. Въ его привѣтливой тѣни отъ раскидистыхъ липъ пріютились бесѣдки для гуляющей публики, зданіе ваннъ и курзалъ, подъ которымъ течетъ цѣлебный сѣрный источникъ. Онъ настолько силенъ, что въ нѣсколько дней серебряныя вещи, находящіяся при васъ, окрашиваются прочно въ черный цвѣтъ.

У источника по утрамъ и вечерамъ игралъ оркестръ и толпились люди, жаждавшіе исцѣленія или развлеченія отъ томящей ихъ скуки. Среди больныхъ мнѣ указывали на почтеннаго старца, бывшаго тобольскаго губернатора, лишившагося мѣста за торжественную встрѣчу, устроенную имъ извѣстному политическому преступнику Михайлову, другу Чернышевскаго. Находился въ числѣ посѣтителей водъ и петербургскій крупный чиновникъ, старый холостякъ, Николай Ѳеофилактовичъ Костоломовъ, имѣвшій двѣ звѣзды, и критиковавшій громко дѣйствія русскаго правительства. Точно онъ не составлялъ собой одно изъ его звеньевъ. Кто-то изъ водяныхъ остряковъ прозвалъ этого чиновника «вольномыслящимъ Акакіемъ». Будемъ и мы иногда называть его такъ. Нашъ Акакій — одинъ изъ героевъ настоящаго разсказа. Несмотря на пожилыя лѣта и внѣшнюю некрасивость, Костоломовъ былъ падокъ до женскаго пола. Онъ, какъ Чичиковъ, не отличался ни худобой, ни толщиной. На его морщинистыхъ, обвисшихъ щекахъ, на его мясистомъ носѣ, украшенномъ массивными золотыми очками, въ его дерзкихъ, но умныхъ глазахъ отражалось что-то ироническое, язвительное. Этою самою язвительностью Николай Ѳеофилактовичъ и женщинъ побѣждалъ, и составилъ себѣ репутацію выдающейся личности. Все сказанное не мѣшало Акакію двигаться по административнымъ ступенямъ и любить награды. Онъ, какъ бы въ насмѣшку надъ людьми, носилъ постоянно на шеѣ владимірскій крестъ и утверждалъ, что дураки тѣ, которые стремятся къ внѣшнимъ отличіямъ, а особенно ими кичатся.

— Блаженны мыслящіе, проповѣдывалъ онъ, — и не чающіе никакихъ богатствъ и чиновъ. Всеобщее равенство — удѣлъ человѣчества. Надобно стараться устроить на землѣ рай, ибо онъ только и можетъ быть на ней, а не въ небесномъ царствіи, котораго не существуетъ.

Заядлымъ оппонентомъ Акакія на водахъ былъ молодой артиллерійскій офицеръ, Вячеславъ Павловичъ Карабиновъ. Блѣдноватое лицо его съ красивыми тонкими очертаніями, синеватые, смѣющіеся глаза, черненькіе усики, находчивое слово, полное добродушнаго остроумія, привлекали къ нему сергіевскихъ обитателей. Карабиновъ, недавно выпущенный изъ артиллерійскаго училища, уже одержалъ нѣсколько побѣдъ надъ дамскими сердцами. Онъ свободно говорилъ о любви, о жизненныхъ наслажденіяхъ, о томъ, что послѣднія надобно ловить, не заглядывая въ будущее. Обязательствъ и клятвъ юный офицеръ женщинамъ не давалъ, а на ихъ упреки въ измѣнѣ откровенно отвѣчалъ, что онъ въ ней, хотя и виноватъ, но что это небольшая важность. Та, которой онъ измѣняетъ, можетъ и ему измѣнить, и онъ въ претензіи не будетъ. На то жизнь, чтобъ ею пользоваться. Карабиновъ не имѣлъ прочныхъ политическихъ и другаго рода убѣжденій, а къ религіознымъ вопросамъ относился безразлично. Онъ безъ увлеченія не понималъ никакихъ занятій, но дѣла ни одного никогда не кончилъ, а разрушилъ множество. Никто не слыхалъ, чтобы Вячеславъ Павловичъ кому-нибудь сказалъ дерзость. Съ дамами онъ былъ не только предупредителенъ, но и нѣженъ. Для него ничего не стоило, послѣ перваго свиданія съ женщиной, гдѣ бы то ни было, упасть передъ ней на колѣни и молить ее о взаимности. Въ случаѣ отказа онъ также скоро забывалъ о своемъ пораженіи, какъ и о приливѣ любовнаго экстаза.

Къ добавленію описываемаго портрета Карабинова прибавлю, что онъ любилъ открытую борьбу, чуждался интригъ и темныхъ подкоповъ.

По странному стеченію обстоятельствъ, офицеръ и чиновникъ изъ Петербурга ухаживали на водахъ одновременно за дочерью генеральши Мерзляковской. Генеральша была тучная, неповоротливая женщина, исключительно занятая своимъ здоровьемъ. Она жила по росписанію. Вставала въ извѣстный часъ, ходила положенное количество шаговъ, пила привезенныя съ собой эссентукскія воды, бесѣдовала съ докторами о своихъ немощахъ. Ея дочь Елена Борисовна, или, какъ мать ее называла, Элли, представляла собою чудный, загадочный типъ. Въ ней было все миніатюрно, но все прекрасно, начиная съ ея каштановыхъ волосъ, волнистыми прядями разсыпавшихся по плечамъ. Маленькій ротикъ съ пухленькими губками, бѣлые зубки, зеленоватые, какъ морская волна, глаза, изящно выточенный носикъ, нѣсколько приподнятый кверху, — вотъ изображеніе нашей Элли, обо всемъ умѣло разсуждавшей. Въ паркѣ привыкли слышать смѣхъ Элли. Гдѣ у скамейки собиралась толпа, всѣ знали, что тамъ непремѣнно сидитъ генеральская дочка и происходитъ о чемъ-нибудь горячій споръ. Рѣзко выдѣлялся въ воздухѣ пискливый голосъ Акакія, звонкій теноръ Карабинова, бархатныя сопранныя ноты самой Элли, и пріятный баритонъ путейца, сопровождавшаго на воды генеральскую семью. Общественное мнѣніе минеральныхъ водъ сразу зачислило его въ оффиціальные женихи хорошенькой барышни. Путеецъ, русскій по душѣ и по воспитанію, носилъ старинную нѣмецкую фамилію. Его звали Петромъ Александровичемъ фонъ-Эдельманъ. Невзрачный, рыжеватый, лѣтъ тридцати, гражданскій инженеръ имѣлъ цѣнныя нравственныя качества. Онъ всецѣло отдавался тому, что любилъ. Компромиссовъ Эдельманъ не признавалъ. Что освящено обычаемъ и закономъ, то, по его мнѣнію, должно было исполняться безъ разсужденій, безъ протестовъ. Вотъ почему этотъ добрый и честный осколокъ ливонскихъ рыцарей спорилъ до упада силъ, какъ съ Карабиновымъ, такъ и съ Акакіемъ, поднимавшихъ на смѣхъ, какъ они называли, его «отжившую мораль».

Было одиннадцать часовъ ночи. Непроглядная тьма царила надъ паркомъ. Сквозь него мелькали при свѣтѣ фонарей отблески пруда, въ отдаленіи котораго слышались мѣрные удары весла. То Карабиновъ и Элли катались въ лодкѣ; ихъ говоръ и смѣхъ рѣзко разносились въ спящемъ пространствѣ минеральнаго городка. У самаго пруда, на эстрадѣ, примыкающей къ курзалу, въ ожиданіи плавающей молодежи, сидѣли Акакій и Эдельманъ. Они вели оживленную бесѣду. Предметомъ ихъ спора былъ отставленный тобольскій губернаторъ. Петербургскій чиновникъ находилъ его дѣйствія, относительно сосланнаго Михайлова, вполнѣ дозволительными, а нѣмецъ утверждалъ, что они не только беззаконны, но и преступны.

— Позвольте, возражалъ ему Акакій, Николаевскія времена прошли безвозвратно, совершилась эмансипація, и Россія должна догонять Европу дальнѣйшими реформами. Какое право ихъ имѣютъ тормозить отдѣльныя лица, стоящія у кормила нашего правленія? Зачѣмъ тогда начинать было реформы? А если разъ признано, что морда какого-нибудь Ѳомки должна быть неприкосновенна такъ же, какъ и генеральская, украшенная душистыми бакенбардами, то дайте этому Ѳомкѣ остальныя права гражданина. Что ужаснаго въ томъ, что тобольскій губернаторъ приласкалъ политическаго изгнанника? Онъ совершилъ это во имя гуманности, являющейся результатомъ высшаго человѣческаго развитія.

— Вы ошибаетесь, перебилъ нетерпѣливо Эдельманъ. Во всѣхъ вашихъ доводахъ лежатъ ложныя основанія. Прежде, чѣмъ дать гражданскія права вашему миѳическому Ѳомкѣ, его надобно развить до пониманія этихъ правъ. Несправедливо прилагать одно и то же наказаніе, при одинаковыхъ преступленіяхъ, къ двумъ лицамъ, разнымъ по умственному и нравственному развитію. Гдѣ Ѳомку полезно отодрать и отвадить отъ повторенія дурного поступка, виновному интеллигенту довольно сдѣлать публичный выговоръ. Онъ и Ѳомка — несравнимыя величины. Что касается поступка защищаемаго вами губернатора, то я не понимаю васъ. Долгъ — святое дѣло. Если я принялъ присягу на вѣрность службы, то совѣсть моя неразлучна должна быть съ присягой. Нѣтъ благороднѣе для человѣка задачи, какъ служить высшимъ принципамъ жизни. Вашъ губернаторъ нарушилъ присягу, ибо устроилъ обѣдъ лицу, шедшему въ-разрѣзъ съ началами, освященными въ Россіи вѣками. Это лицо было приговорено закономъ къ извѣстному наказанію, и, какъ бы оно тяжело ни было, оно должно совершаться согласно приговору. Тобольскій губернаторъ, поставленный для охраненія закона, самъ его нарушилъ. За то онъ и пострадалъ.

Костоломовъ, выслушавъ рѣчь путейца, поправилъ очки на носу и злобно замѣтилъ:

— Ваши слова имѣли бы силу, еслибъ не существовало идей времени. Но, къ сожалѣнію, онѣ есть, и имъ подчиняются не только личности, но и народы.

Въ эту минуту послышался голосъ съ пруда:

— Эхъ, господа, охота вамъ спорить объ отвлеченныхъ вопросахъ, когда ночь такъ хороша, когда только и хочется думать о любви.

То кричалъ Карабиновъ, приближаясь въ лодкѣ къ берегу.

Его перебилъ серебристый смѣхъ Элли.

— О любви? Да ужъ вы мнѣ надоѣли съ ней. Нельзя ли, господа, оставить, хоть не надолго, разговоры о любви и политикѣ. Пойдемте въ курзалъ, я страшно хочу ѣсть.

Элли выпрыгнула изъ лодки, когда къ ней протянулись руки Акакія и путейца. Руку Эдельмана шалунья подхватила, а руку Акакія неожиданно бросила. Онъ не удержался, и одну ногу окунулъ въ прудъ. Раздался дружный смѣхъ.

Чиновникъ сказалъ:

— А я не смѣюсь. Я буду послѣдній смѣяться.

Карабиновъ вернулся домой передъ разсвѣтомъ. Щеки его горѣли отъ выпитаго вина, а въ головѣ блуждали смѣлые помыслы. Онъ былъ влюбленъ до самой макушки. Элли въ лодкѣ его свела съ ума. Она смѣялась, острила, подзадоривала, то выставляла свою ножку, то давала ручку для поцѣлуя, то даже позволила поцѣловать обѣ свои ручки.

При этомъ она кокетливо щебетала:

— Ужели есть женщина, которая повѣритъ вашимъ признаніямъ? Поймите вы, что семейная жизнь не похожа на катанье въ лодкѣ при лунѣ, при чудной погодѣ. Вы и въ лодкѣ-то безпокойны, того и гляди, что ее опрокинете. Каково же съ вами проводить всю жизнь?

Вячеславъ Павловичъ не зналъ, обижаться ли ему на слова Элли или нѣтъ?

Онъ восторженно произносилъ рѣчи, похожія на импровизированные стихи.

— Любовь — это одинъ моментъ счастья. Если счастье тянется двѣ минуты, то оно уже не счастье. Но за одинъ моментъ счастья я готовъ отказаться отъ долгой, но безцвѣтной жизни. Жизнь? Она хороша, когда на безоблачномъ небѣ блеститъ луна и освѣщаетъ лицо моей милой. Она хороша, когда я держу въ своихъ рукахъ нѣжную, только что сорванную розу и подношу ее къ устамъ моей милой. Но разъ увяла роза, поблекли щечки моей милой, а съ ними исчезли и мои радости.

— Что вы говорите? прерывала сумасшедшій лепетъ Элли. Удѣлъ каждой женщины рано или поздно поблекнуть. Кто же за васъ пойдетъ замужъ, когда вы, какъ Рауль, Синяя-Борода, безпрестанно измѣняете женщинамъ?

— Однако, у Рауля находились охотницы, возражалъ Карабиновъ.

— Но, вѣдь, вы не Рауль? говорила Элли и заливалась звонкимъ смѣхомъ.