В дебрях Приморья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ингину согласился. Он закурил свою трубку, придвинулся поближе к печке, подбросил дров в огонь и начал говорить. Старик плохо владел русским языком и часто употреблял не те слова, которые надо, но все же понять его можно было. Я мысленно исправлял его речь и на другой день записывал ее в свой дневник в том виде, как она изложена ниже.

— Это было давно, очень давно, — говорил он, не торопясь. — Я был еще совсем мальчиком и из детского возраста едва переходил в юношеский. Кочевали мы тогда в горах Ян-дэ-янге. В это время сюда прибыл один русский. Он был золотоискатель — молодой человек, лет двадцати пяти, среднего роста, с белокурыми волосами и голубыми глазами. Одет он был, как и все мы: в кухлянку, торбаса, на голове имел меховую шапку, а на руках — рукавицы. Этот человек возвращался с приисков, где старательским образом намыл столько золота, что мог безбедно прожить до глубокой старости. Но судьба решила иначе.

В том году был сильный падеж оленей. Ожидалась голодовка, грозные признаки которой были уже налицо. Отовсюду шли нехорошие вести. Тогда отец мой решил уйти подальше от зараженного района. Накануне нашего выступления в поход молодой приискатель обратился к нам с просьбой взять его с собою. Отец подумал и согласился. На другой день мы тронулись в путь, и белокурый человек пошел с нами. Я не знаю его имени, но помню хорошо. Он, как живой, стоит передо мною. Это был удалый парень, он не сидел сложа руки, помогал вьючить оленей, ставить палатки. Отец очень полюбил его, и я с ним подружился тоже.

Дней через шесть, мы вышли в верховья р. Горин и тут в старой небольшой юрасе застали бедную тунгусскую семью, состоявшую из одного мужчины, одной женщины и двоих малых детей. Они потеряли своих последних четырех оленей и теперь на лыжах хотели идти на Уркан, где тоже стояли тунгусы, их сородичи. Мой отец предложил им присоединиться к отряду, но они отказались, заявив, что надеются благополучно дойти до своих земляков и там до весны промышлять рыбной ловлей. Молодой приискатель пожелал тоже остаться с бедняками, чтобы с ними добраться до Уркана, впадающего в озеро Болэн-очжал. Тогда мы оставили им одного оленя на мясо, а сами пошли дальше, на р. Уд.

После нашего ухода бедный тунгус с русским человеком пошли на разведки, чтобы на лыжах проложить дорогу, по которой намеревались, когда она занастится, перевезти семью и имущество на нартах. Женщина с детьми осталась в юрасе. На третий день они достигли Уркана, но тунгусов там уже не нашли, зато встретили гольдов-зверовщиков.

Они заночевали у них и на другой день хотели было идти назад, но неожиданно разразившаяся пурга принудила их остаться на месте. На вторую ночь тунгус скоропостижно скончался. Тогда приискатель, захватив у гольдов немного рыбы, решил один идти за женщиной и за детьми, но новая пурга застала его в дороге. Она продолжалась несколько суток подряд и пресекла всякую возможность сообщения. С невероятными усилиями он прокладывал путь через сугробы, но не суждено ему было спасти семью умершего тунгуса. Зима в том году была суровая, пурга следовала за пургой. В третий раз снежная буря опять захватила его на полпути. Ветром замело старую лыжницу, он сбился с дороги и, повидимому, заблудился. Что случилось с женщиной и детьми — неизвестно: их не нашли вовсе. Вероятно, они тоже заблудились в тайге и погибли от голода.

Весной, когда появились первые признаки оттепели, — продолжал свой рассказ Ингину, — мы оставили р. Уд и спустились на Уркан. Как-то раз два тунгуса пошли по тундре искать оленей и вдруг увидели чьи-то ноги, торчащие из сугроба. Отец велел разгрести снег. Велико было наше горе, когда в покойнике мы узнали того самого молодого приискателя, которого так все полюбили. Из осмотра выяснилось, что он хотел было развести костер, но это ему не удалось. Сухую рыбу, которую он нес с собою, погрызли мыши.

Старик на минуту замолк…

В это время снаружи раздался страшный рев. Наша палатка заколыхалась. Где-то упало сухостойное дерево.

С дикими завываниями налетел ветер на наш бивак и точно злился, что с нами он не может расправиться так, как со светлорусым приискателем, пытавшимся спасти бедную вдову с детьми.

Одна из девочек, самая маленькая в отряде, проснулась и начала плакать. Тунгуска взяла ее на руки и стала укачивать.

Я взглянул на старика. Он сидел, закрыв глаза, и левой рукой старался как бы отстранить, отодвинуть от себя страшные видения. Я дотронулся до его плеча. Он вздрогнул и испуганно огляделся, потом поднялся и молча стал расстилать постель.

Я тоже лег на свое место, но долго не мог уснуть. К ночи метель разразилась еще сильнее. Иногда казалось, что ветром вот-вот сорвет палатку, но порывы его с шумом проносились мимо, и тогда грозный рев в трубе камина снижался до жалобного воя, словно озябшие тени носились вокруг палатки и плакали тоненьким голоском. Мне грезилась маленькая юраса в лесу, занесенная снегом, и в ней несчастная мать с двумя малютками, и белокурый золотоискатель, прокладывающий дорогу через сугробы, вот в такую же бурную ночь…

Владивосток.

15 февраля 1929 г.

В тундре[1]

В 1917 году моим спутником был тунгус Гавриил Попов — мужчина среднего роста, хорошо сложенный. Овальное лицо его, немного выгнутый нос, слегка выдающиеся скулы, темно-карие глаза с монгольскою складкою век, стриженые волосы на голове и полное отсутствие усов и бороды дадут читателю некоторое представление о его внешнем облике. Он носил русскую рубашку, черные штаны, верхний кафтан из шинельного сукна, сшитый по маньчжурскому образцу, и обувь из толстой замшевой кожи, вроде унтов с ремешками около колена. Головным убором ему служила самодельная меховая шапка с длинными наушниками, которые наподобие двух хвостов свободно свешивались на грудь. Тунгус Попов был грамотен и свободно владел русским языком и, когда говорил медленно, с расстановкой, то как будто немного улыбался.

Он давно уже лишился оленей, с тех пор сделался пешим и жил оседло. Последнее выражение не надо понимать буквально. На р. Урми он имел маленький домик лишь для того, чтобы держать в нем свое походное снаряжение и кое-какое имущество. Мой приятель занимался охотой, немного рыбачил и мечтал вновь, как он сам выражался, «завести рогатых коней». Хотя Г. Попов и потерял оленей и сделался как бы оседлым, но согласно прадедовским традициям постоянно передвигался с места на место: где с попутчиком на лошадях, где на собаках, а где и просто по образу пешего хождения. Однажды, когда разговор коснулся невзгод кочевого быта, он сказал мне:

— Как это вы можете жить в городе, столько лет на одном месте? Я, право, не выдержал бы и года!

Спокойный, как будто даже апатичный и ко всему равнодушный, человек этот преображался, когда видел свежий след зверя. Тогда он становился деятельным и энергичным; глаза его горели и лицо дышало страстью. В эти минуты он забывал все: голод, усталость, и способен был переносить всяческие лишения.

Судьба столкнула меня с ним случайно. В тот год я намеревался подняться по р. Урми до ее верховьев, оттуда через хребет Быгин-Быгинен выйти на р. Олгон, а затем проникнуть в горную область Ян-дэ-янге. В последнем гольдском селении Колдок мне рекомендовали Г. Попова как хорошего охотника и переводчика. Я пригласил его и не раскаялся.

В начале января 1918 года мы выступили из якутского поселка Талакана на семидесяти оленях и пошли на восток. На шестые сутки мы достигли хребта Быгин-Быгинен и, перейдя его, спустились в истоки р. Улике, а из нее через второй водораздел вышли на р. Олгон. Здесь мы расстались с тунгусами. Последние пошли на р. Горин, а мы с другой группой тунгусов на пятидесяти пяти оленях направились к горам Ян-дэ-янге.

Производя маршрутную съемку, я часто останавливался, для того чтобы угломерным инструментом отметить азимуты нашего пути, записать пройденное расстояние и вычертить видимый ландшафт в горизонталях. Надо заметить, что северные олени идут очень быстро причем ни кочковатые болота, ни густые заросли в лесу не служат им препятствиями. Иногда положительно удивляешься, как эти странные животные перебираются через заломы, занесенные снегом, где лошади непременно поломали бы ноги.

Чтобы не задерживать отряд, я велел тунгусам идти своим обычным аллюром и не дожидаться меня, но условился с ними, что около полудня на месте большого привала они оставят мне кое-что поесть. Тунгусы поняли и сказали, что по ту сторону водораздела они знают место, где есть олений корм, и потому, как только спустятся с перевала, тотчас встанут биваком.

Перечисленные выше географические названия составляют южную границу распространения северных оленей. Поэтому очень важно останавливаться на ночь там, где есть ягель[2]. Если корма не будет, олени убегут на старый бивак. Один раз так мы гнались за ними шестьдесят километров и потеряли два дня.

Итак, мы разделились: тунгусы с оленями пошли дальше, а я остался сзади. Заблудиться я не мог, потому что двести двадцать оленьих ног протоптали в снегу хорошую дорогу; к тому же проводник обещал встать биваком засветло.

Ян-дэ-янге со стороны западной представляется в виде величественного горного хребта. Белый гребень его, увенчанный остроконечными вершинами, достигающими заоблачных высот, совершенно оголен от леса. Сразу с бивака начинался подъем, медленный и заметный для глаза лишь на значительном протяжении и то, если оглянешься назад. Наш путь лежал по распадку между двумя увалами, которые дальше принимали вид горных отрогов с более или менее крутыми склонами.

Я приготовил планшет, записал отсчеты и тронулся следом за отрядом. Некоторое время между деревьями виднелись серые силуэты оленей и слышались голоса людей, а затем все стихло. Путеводной нитью мне служила дорога, протоптанная оленями. Я шел рядом с нею на лыжах. Снег был глубиною от тридцати до сорока сантиметров. На открытых местах ветром сбило его в плотную массу, которая прекрасно выдерживала давление ноги человека, но в лесу он был настолько рыхлым, что лыжи вязли в нем, оставляя довольно глубокие следы.

С бивака хребет Ян-дэ-янге казался ближе, чем он есть на самом деле. Я думал, что к полудню дойду до перевала. Не тут-то было! Через три часа пути он был от меня еще далеко и по-прежнему величественно вздымал кверху свои снежно-белые вершины, озаренные яркими лучами полуденного солнца. Как раз к этому времени я вышел на небольшую полянку, истоптанную и людьми и животными. В стороне, под елью, дымился еще не успевший потухнуть костер. Здесь был привал. Тут же поблизости в один из сугробов была воткнута палка с привязанным к ней пучком голых веток, а около нее на снегу лежал кусок сырого медвежьего сала и два сухаря. Я сел на первую попавшуюся валежину, с аппетитом позавтракал, потом за неимением чая утолил жажду снегом и пошел дальше.

[1] Из воспоминаний о путешествии по Восточной Сибири.

[2] Ягель — олений мох (Cladonia rangiferina).