– Они… хотят помочь мне.
– Значит они твои друзья? – шепнул дождь.
– А твои друзья знают что ты сумасшедшая? – шепнул шелест листвы.
– А твои друзья это твои друзья? – шепнула я.
В коридоре послышался топот, я отошла от окна и залезла в постель, укутавшись в одеяло.
Сестра принесла откуда-то пальто и калоши, помогла мне одеться и передала в руки высокого медбрата.
Мы прошли по больничному коридору – я, опираясь на медбрата, за нами Димитрий, перед нами медсестра.
Когда дошли до двери – сестра вынула из кармана ручку, вставила ее в пазы и провернула.
Еще идем – и вот наконец улица.
Мне в лицо дохнуло холодом и осенью, прояснив сознание. Я подняла голову – и надо мной распахнулось во всю свою невероятную, необозримую темную ширь сердитое и свободное осеннее небо, затянутое низкими тяжелыми тучами, роняющими на землю мелкие холодные капли. Несколько минут я стою, подняв лицо к небу и ловлю капли губами.
Наверное, они думают, что я молюсь.
Мы идем по старой заасфальтированной аллее, мимо рядов простых деревянных скамеек, мимо высоких и длинных фонарей, мимо коротко стриженой травы и деревьев, которым внизу обрезают ветви.
– Знаешь, мне всегда это казалось нелепым… Человек рождается маленьким и глупым, растет и умнеет, а потом усыхает и забывает все что выучил, и умирает снова маленьким и глупым. А сейчас думаю – есть в этом какая-то горькая правда.
Ветер усилился, кинул нам в лицо пригоршню воды, Димитрий раскрыл зонт.
– Ты это к чему? – спросил он. – Что за пессимизм? Ты очнулась, не бредишь, не сидишь, уставившись в одну точку, как чертова кукла. Ты снова в реальном мире, с нами вместе… – он взял меня за руку.
Моя рука была белая и маленькая с птичьими косточками, того гляди переломятся, его рука была большая и загорелая с мозолями и царапинами, в ней словно вместо крови по венам струилась жизнь. Почему меня всегда так раздражала эта жизнь в нем? И кто здесь более жесток – он или я?..
– Не могли бы вы нас оставить минут на пять, – попросила я медбрата.
Он непреклонно посмотрел на меня.
– Он мой жених, – сказала я.
Медбрат посмотрел на меня и на Димитрия. Его лицо не меняло привычного каменного выражения, но рука, на которую я опиралась, еле заметно ослабла. Он передал меня Димитрию и отошел по аллее к корпусу.
Мы сели на скамейку.
Ветер гнал пригоршни осенних листьев. Интересно, сколько времени прошло с моего… отсутствия. Я подумала о событиях моей жизни и поняла, что совершенно не представляю, что было наяву, а что во сне. Лодка? Квартира? Работа? Лето? Зима? Что происходило в этом мире, а что – порождение рассудка? А люди? Кто существует, а кто – лишь плод воображения? Сейчас я стою вне времени, вне событий. Возвращаясь в эту жизнь и вновь уплывая когда заблагорассудится.
Как не сойти с ума от такого, – подумала я и засмеялась.
Димитрий посмотрел на меня как на сумасшедшую. Как. Я снова усмехнулась и покачала головой:
– Ничего, просто смеюсь сама над собой. Есть какая-то великая шутка в том, чтобы быть сумасшедшим. Ведь говорят, что единственное, что отличает человека от зверя – это рассудок. Скажи мне, если я зверь – я могу делать то, что мне хочется, не оглядываясь ни на что?
– Опять несешь какую-то чепуху. Тебе надо поправляться, а не думать о всякой ерунде.
– Ты никогда не любил философствовать. Ты просто не понимаешь, о чем я, и главное, зачем. А я просто так. – Тут я задумалась, и, наморщив лоб, спросила его требовательно: – Ты же не любишь философствовать, правда, или я и это придумала?
– Ты всегда была немного со странностями, просто сейчас их стало немножко больше, – попытался пошутить он. И тут же нахмурился: – Я переборщил?..
– Наверное… Не знаю. Мне все равно. Ты думаешь я всегда была странной?
– Да нет, на самом деле. Обычной. Хотя…