Сергей Жаров: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Иван Ассур объясняет переход Жарова на сторону белых случайностью. В действительности все было не совсем так. Жаров был очень религиозным человеком, истинно верующим. Он видел, что творили большевики с православными святынями. В такой вакханалии он участвовать не мог и для себя решил, что должен противостоять злу. Поэтому к концу 1918 года сделал сознательный и окончательный выбор — оказался в стане белых. В Белой армии он стал не просто пулемётчиком, а пулемётчиком-инструктором.

Родные же братья его, Павел (1900–1967) и Василий (1903–1970?), продолжали воевать на стороне красных. Павел Алексеевич сражался в Гражданскую войну в рядах 10-го пехотного полка, расквартированного в Костроме. Впоследствии стал профессиональным военным, закончил Высшую военную электротехническую школу комсостава РККА в Ленинграде. Как кадровый офицер, геройски проявил себя во время Великой Отечественной войны, награжден многими орденами и медалями, стал полковником. Братья Василий и Михаил, а также сестра Мария стали учителями, жили и работали в Новосибирске.

Регент-пулемётчик

В годы Гражданской войны Жаров служил в Донском пулеметном полку. Вот как вспоминал о нем в своих «Записках» бывший полковой священник протоиерей Михаил Васильев:

«Много уплыло из памяти с того времени, как Сергей Алексеевич Жаров впервые появился среди офицеров Донской армии.

Пытаюсь записать уже уходящее из памяти и то немногое, что мне, как священнику того полка, в котором служил Жаров, известно о нём. Был он искусным пулемётчиком и в то же время аккуратно и талантливо исполнял обязанности полкового регента и, таким образом, был и моим ближайшим сотрудником.

Великая война захватила Жарова, и он вступил в ряды действующей армии. Окончил затем курсы по специальности “пулемётчик”. Впоследствии, когда прибыл на “непокорный” Дон, был зачислен в пулеметный полк инструктором. В этот полк был зачислен и я.

Впервые познакомились мы с Жаровым далеко от родного города, на Кубани. Из приказов по полку я узнал, что он был назначен моим ближайшим сотрудником — регентом. Не теряя времени, прямо из штаба, по пути к своей квартире, зашёл я к нему. Инструктор Жаров вел урок со своим взводом. На столе были разложены части пулемета. Говорить тогда со мной он долго не мог.

Через несколько дней после этого я отправился к нему на спевку. Готовились к Великому посту. Жаров собрал певцов, но спевки закончить не смог: прибежали из штаба с приказом выступать в поход. Военные действия начались…

Полковник наш был человек религиозный. При нём служба совершалась даже в походе. И если полк располагался на стоянках в селах, где имелись храмы, я служил в них литургии, и неизменно при богослужениях пел полковой хор под управлением хорунжего Жарова.

Часто, когда сотня, где находился Жаров, несла дежурство на позициях, я слышал особое распоряжение полковника: “Жаров на дежурстве? Вызвать к церковной службе”. И скоро мы с регентом держали совет, где и что петь. К началу богослужения регент мой уже был на месте. Аккуратности Жарова учить было не нужно. Он был всегда исполнителен и правил свою обязанность при богослужениях не в силу приказаний, а в силу своего сердечного влечения.

Во время пения чувствовалось, что в участниках хора поет душа. Помню отдых около разбитой снарядами железнодорожной станции. Была суббота, и нужно было совершать Всенощное бдение. Солнце уже зашло, но темно не было. Светила луна. В небольшом садике около станции установили где-то добытый престол для святого Креста и Евангелия. Приступили к служению. Собралось много молящихся. Кроме нашего полка, здесь расположились ещё другие части.

Слышно было, как вдали рокотали орудия. А мы неспешно, чинно творили вечернюю молитву. Тихо, стройно пели наши певцы со своим регентом. Слышны были вздохи молящихся. А когда запели “Хвалите имя Господне”, все разом опустились на колени. Какая это была возвышенная молитва! Как пение хора хватало за душу! Как Жаров уже тогда умел овладевать сердцами молящихся! В чём было его искусство?

Хористы у регента тогда были случайные: офицеры из музыкальной команды, полковые писаря. Сегодня одни, завтра другие. Но Жаров, почти без спевок и приготовлений, умел заставить свой хор петь стройно, проникновенно.

Жарову удавалось объединить в единое целое всех этих новичков, и их голоса сливались в общую гармонию. Тогда уже в малом чувствовался большой художник, который из ничего создавал умиляющую красоту, что согревала молящихся, примиряла со всеми невзгодами, заставляла забывать близость опасности…

В один из воскресных дней среди единственной улицы какой-то немецкой колонии мы, по обычаю, установили столик и приступили к богослужению. После прочтения Евангелия неожиданно по всему расположению полка противник открыл артиллерийский огонь. Снаряды неслись над головами собравшихся на молитву.

Ни на мгновение не прекратилась служба, Жаров спокойно продолжал пение “Символа веры” и до окончания службы не ускорил темпа. Исполнил все, что нужно. А через четверть часа, назначенный приказом дежурным части полка, выступил на указанные позиции. Уже в другой роли, Жаров, выравнивая свой взвод пулеметчиков, направился к своему месту. <…>

Если квартиры офицеров были разбросаны не очень далеко, любители пения один за другим тянулись к своему регенту “Сереже”, как почти все называли тогда Жарова. Душой этих собраний всегда был он. Но не так уж много выпадало таких тихих вечеров, когда в дружной полковой семье офицеры коротали свой досуг. Кругом царили смерть и разруха.

Однажды наш полк был окружен со всех сторон дивизией противника. Как он вырвался из этого ада — совершенно не понятно. Чудом выбралась часть, охранявшая полковое знамя. В составе охраны оказалась и подвода с пулеметом, на которой сидел Жаров, случайно вынесенный из боя. Таким образом он попал в линию стрелков, отступающих со знаменем.

Несмотря на почти безвыходную ситуацию, Жаров продолжал выпускать ленту за лентой. Конница противника упорно наседала, хотя три наших орудия осыпали врага картечью с близкого расстояния. Положение отступавших было критическим. Вдруг пулемет Жарова замолчал. Но искусный дирижер оказался не менее талантливым пулемётчиком. На подводе, несшейся вскачь за отступающими остатками полка, он сумел устранить неполадку и снова направил пулемёт против преследователей.

Так Жаров, чудом спасшийся сам, спас и знамя полка, около которого оставалось не более 12 стрелков. В колонне отступающих был и я. Может быть, маленький регент, по своей скромности, не помнит этого эпизода, считая его незначительным. Но если кто-то из участников того боя остался жив, тот, я уверен, навсегда сохранил в памяти эти героические минуты».

Полуостров Крым

Осенью 1920 года в Крыму остатки Белой армии вели последние ожесточенные бои на разрозненных участках фронта. Жаров в это время служил пулемётчиком в третьей Донской дивизии Донского корпуса. Его отряд был сильно потрёпан, многие однополчане погибли. Любимый конь — высокий, поджарый донец с белой вызвездью на лбу — убит. А сам Жаров попал в плен в крохотной крымской деревушке. Выжить ему помогли маленький рост и детская внешность.

Красные приказали пленным раздеться до нижнего белья и выстроили их вдоль оврага. Бледный, исхудавший, с бритой после болезни головой, Жаров упал на землю, закрыв затылок руками, и стал ждать смерти. Он был так напуган, что даже молиться не мог. Казаков не расстреливали — рубили шашками: то ли жалели патроны, то ли так мстили за своих погибших товарищей. Когда очередь дошла до Жарова и над его головой ярко блеснула на солнце занесённая шашка, кто-то заливистым басом остановил поднятую руку: «Пожалей мальчишку! Совсем мозглявый! Пусть живёт!» Красноармеец, занесший шашку над Сергеем, остановился. Жаров был последним уцелевшим из пленных казаков…

Конник, пощадивший его, поймал ногой стремя, крепко вцепился в луку и молниеносно вскочил в седло. Конь, пеня и гоняя во рту мундштук, словно играючись, заходил вокруг Жарова, стараясь не наступать на трупы. Ещё несколько секунд конармеец раздумывал, что делать с пленным мальчишкой. А потом резко развернул коня и поскакал в степь. Остальные красноармейцы последовали за ним, пустив коней сначала переменным аллюром, а затем машистой рысью.

Жаров остался один среди порубленных казаков-товарищей, пока его не подобрала старушка из местных жительниц. Она отвела его в хату и долго причитала, как такого маленького взяли на войну. Ей было невдомёк, что она гладила по головке казачьего офицера, положившего своими меткими пулеметными очередями не один десяток красных.

На следующее утро, в лохмотьях, в грязном нижнем белье, Жаров отправился на поиски своей части, но её не оказалось на прежнем месте. В степи его остановил казачий разъезд. Казаки долго не хотели верить, что перед ними не простой казак, а казачий офицер. Однако отвели в часть, где вскоре выяснилось, что Сергей Алексеевич Жаров — хорунжий и знаменитый регент Гундоровского Георгиевского полка 3-й Донской дивизии генерала Адриана Гусельщикова. Так он снова оказался в строю и продолжил борьбу с советской властью. К этому времени Жаров владел почти всеми пулеметными системами: Шоша, Бертье, Мадсена, Максима, Гочкиса, Бергмана, Виккерса, Льюиса, Шварцлозе… Он никогда не любил учиться, но обожал учить других. И уж если сам что-то освоил, то мастерски мог передать свои навыки и умения другим.

Между тем дела у командующего Русской армией генерал-лейтенанта барона П. Н. Врангеля шли все хуже и хуже. Непрерывного фронта не существовало. Донские казаки рассредоточились между двумя выходами из Крыма — Перекопским перешейком на западе и вдающимся в Сиваш Чонгарским полуостровом на востоке. Донской казачий корпус медленно, но непрерывно отступал к Черноморскому побережью, личный состав был сильно деморализован. Поэтому на Жарова возложили ещё одну, особую миссию — казачьими песнями поддерживать боевой дух донцов. Но сделать это было почти невозможно: красные превосходили белых в численности не менее чем в 5–6 раз. Ввиду явного превосходства план красного командования сводился к следующему: окружить основные части противника в Северной Таврии и не дать им уйти в Крым.

Красные начали массированное наступление 28 октября 1920 года, их цель была полностью окружить и уничтожить противника. В результате многодневных ожесточённых боёв белые начали отходить к портам, где уже были приготовлены и распределены между частями пароходы для погрузки и отправки в Константинополь.

Донцы отступали в полном порядке: с оружием в руках, не теряя связи между частями и штабами. Частям Донского корпуса генерала Ф. Ф. Абрамова была назначена для погрузки Керчь. По казачьим полкам был разослан приказ, где точно указывалось, когда, в каком порядке и на какие пароходы грузиться. 3-я Донская казачья дивизия должна была занять транспорт «Екатеринодар» и разместить на нем более 7 тысяч человек, в том числе большое количество раненых.