Всемирный следопыт, 1926 № 04: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дельта Ла Платы и берега материка на юг от нее полны опасностей. Прибрежные течения, приливы и отливы и бурные ветры гонят валы в разные стороны. Сталкиваясь, могучие гряды волн то образуют водовороты, то сливаются вместе, и тогда длинные горы воды несутся по морю. Дня через два после выхода «Спрей» из Буэнос Айрес, на нее налетела такая волна, что и «Спрей» и я едва уцелели. Грозный вал катился на «Спрей» с таким ревом, что я издали его услышал. В одно мгновение паруса были убраны, и сам я едва успел взобраться на рею, как могучий гребень поднялся надо мною выше мачты. Гора воды обрушилась на судно и залила его. «Спрей» затрепетала и заметалась под ее тяжестью, но быстро вынырнула. Прошла минута, пока я, повиснув на снастях, не мог видеть кузова «Спрей». Может быть, прошло и меньше времени, но при такой опасности и секунды тянутся бесконечно. В награду за тревогу погода улучшилась. Однообразие пути скрашивалось миражами. Альбатросы, сидевшие на воде, казались большими судами; два тюленя, заснувшие на поверхности моря, принимали размеры китов.

11-го февраля, между водоворотами и встречными течениями, «Спрей» вошла в Магелланов пролив. Под килем судна закачались зловещие гряды длинных водорослей, свидетельствуя о подводных камнях, а на берегу остов большого парохода как бы предостерегал меня против дальнейшего пути.

Нелегко достался мне Магелланов пролив. К ночи, когда совершенно стемнело, по небу раскинулась, быстро разрастаясь, белая дугообразная туча, о которой с ужасом вспоминает всякий, побывавший в Магеллановом проливе. Едва были убраны паруса, как шторм грянул, точно пушечный выстрел. Тридцать часов ревела буря, но «Спрей» устояла, и меня не вынесло обратно в океан. 14-го февраля «Спрей» прибыла на мыс Песочный, имеющий около 2.000 жителей разного происхождения, большею частью чилийцев, Поселенцы разводят овец, добывают золото и охотятся; они живут сносно, но туземцы-патагонцы и дикари Огненной Земли доведены бессовестными торговцами до последней степени нищеты. Главную роль в меновой торговле играет «огненная вода», то-есть водка. Статные и степенные патагонцы, побывавшие в городе утром с каким-либо товаром, к вечеру утрачивают человеческое подобие и оказываются начисто обобранными. Не удивительно, что они считают всякого белого врагом и мстят ему, где бы он им ни попался. Как раз перед моим прибытием начальник Песочного послал отряд с приказом опустошить поселок туземцев и стереть его с лица земли за то, что где-то, совсем в другом месте, был вырезан экипаж одной шхуны. И так всегда, когда происходит возмездие за действительное преступление, ему подвергается не тот, кто его заслужил. Таким образом, я попал в Магелланов пролив в крайне неблагоприятный момент, и мне предстояло вынести на себе озлобление дикарей после этой несправедливой расправы.

После многих уговоров и убеждений подождать попутчика в виде какой-нибудь канонерки или большого парохода, которые могли бы взять меня на буксир и провести самыми опасными местами, начальник порта отказался от надежды переубедить меня и решил предоставить меня собственной судьбе.

В первый день после выхода из мыса Песочного я не видал дикарей. Зато я имел полную возможность оценить столь ославленные мореходами шквалы. Ветер налетал такими порывами, что мог поставить на нос большое судно, даже при спущенных парусах, чему бывало много примеров. Мне приходилось отстаиваться на якоре под страхом ежечасного нападения туземцев. В промежутках сравнительного затишья я медленно подвигался вперед. Только в Фортскью меня впервые окружили сигнальные огни дикарей. На всех высотах курились дымки, однако, ветер был так силен, что ни одна лодка не могла рисковать выйти в море. Но как только погода несколько улучшилась и я двинулся дальше, за мною погнались лодки, полные туземцев. Ветер слабел, и лодки меня настигали. В ближайшей лодке стоял человек с густой черной бородой, — это был Черный Педро, предводитель шайки головорезов и беглый преступник. Его не трудно было отличить от туземцев, у которых не бывает бороды. «Яммерскунер, яммерскунер!» — закричал он, а за ним и остальные, когда лодка подошла на расстояние голоса. Этим словом они просят милостыню. Но я больше всего боялся, как бы он не узнал, что я один. Поэтому я сошел в каюту, переменил одежду и вышел опять наверх через другой люк: это уже составило двоих. Для третьего я поставил на носу фигуру, изображавшую часового, надев шляпу на отломанный кусок бушприта и привязав к нему веревку. Когда я за нее дергал, получались движения, похожие на человеческие. Однако, и при троих людях дикари все приближались. Оставалось приготовиться к обороне. Я выстрелил из дробового ружья, прицелившись в воду возле лодки, и все дикари тотчас же повернули обратно к острову, из-за которого выехали. На следующий день я уже был далеко от этого места. Правда, сигнальные огни дымились на прибрежных утесах, и где-то лаяли собаки, но очень далеко, как показывали птицы, сидевшие по скалам, и тюлени на камнях: и те, и другие всегда держатся подальше от жителей.

Возобновившиеся шквалы обеспечивали мне сравнительную безопасность. Я привел «Спрей» в тихую бухту, а сам отправился на берег за дровами, захватив и ружье. Но эта предосторожность была излишняя, меня никто не потревожил. Скоро места, населенные дикарями, остались позади.

V.

После долгой борьбы с противными ветрами и встречными течениями я увидал на западе мыс Пилар. Здесь уже чувствовалось биение сердца Великого океана. По берегам и в море было мало живых существ. Кроме нескольких тюленей и птиц, я видел еще странную утку, утку-пароход, прозванную так за необычный способ передвижения. Она никогда не летает, но машет крыльями по воде, вместо воздуха, и при помощи таких ударов она плывет скорее гребной лодки; на ходу она, действительно, напоминает колесный пароход. Тихий океан встретил меня такой бурей, какие не часто бывают. Ветер метался из стороны в сторону, волны сталкивались и ревели, «Спрей» со спущенными парусами легла в дрейф. Судно так взлетало и так проваливалось между гребнями валов, что мне и на ум не могло придти приготовить себе кушанье: сказать по правде, я страдал морского болезнью. На четвертый день шторма, когда тучи разорвались, оказалось, что меня отнесло обратно ко входу в Магелланов пролив. Море вздымалось горами, а ночь наступила раньше, чем я приблизился к земле, и в темноте я увидал пред собою белеющую пену бурунов. Тогда я повернул опять в море, но тотчас же раздался оглушительный шум волн на новой гряде подводных скал. Я вновь повернул кормою к опасному месту, отошел подальше, но в третий раз наткнулся на рифы. Так прошла вся ночь. Град и мелкая крупа секли мне лицо, так что кровь текла струями, но мне было уже не до того. Когда рассвело и я огляделся, все море, насколько я мог окинуть взглядом, кипело и бурлило на рифах. Про это место, прозванное моряками Млечным Путем, великий натуралист Дарвин сказал: «Один вид такого поморья может заставить обитателя твердой земли бредить в течение недели кораблекрушениями, смертельной опасностью и гибелью». Он мог бы сказать то же самое и про всякого моряка. Это было опаснейшее из всех моих морских приключений.

«Спрей» не разбилась о подводные камни ночью, а при дневном свете мы с ней разыскали проход и выбрались из этого ада. Но буря загнала судно довольно далеко на юг; я вошел в пролив Кокберн, где мог, наконец, отдохнуть, став на якорь в спокойной бухте. Тут только я почувствовал, насколько меня измучили бессонные ночи и утомительные дни. Наконец, я мог отойти от руля, приготовить себе пищу и заснуть. Впрочем, ложиться спать было еще нельзя, пока не были приняты меры против нападения дикарей. Стрелять я не хотел до последней крайности, да и мог бы не успеть, если бы меня захватили сонного врасплох. Я прибегнул к столь же действительному, но более безвредному способу защиты. Я посыпал полубу мелкими обойными гвоздями в расчете, что человек, неожиданно наступив в темноте на гвоздь, не удержится от восклицания, и я тогда проснусь. Так оно и случилось. Ночью, когда я крепко спал, на палубе внезапно раздались такие крики и ругательства, что в огнестрельном оружии, действительно, не было надобности. Пока я вышел наверх, последние дикари уже успели попрыгать вниз, — кто в свою пирогу, а кто и мимо, прямо в море, чтобы только спастись поскорее от страшного врага.

Оставалась еще опасность пожара. В каждой туземной лодке есть огонь: они привыкли сообщаться между собою дымовыми сигналами. Головня, которая лежит на дне пироги, не представляет опасности для нее самой, хотя она все время тлеет, но если бы дикарь, размахнувшись, забросил такое полено на палубу «Спрей», она могла бы загореться так скоро, что беда стала бы непоправимой. Пока я размышлял, как мне оградить «Спрей» от этой угрозы, новый шквал дал иное направление моим мыслям. «Спрей» сорвало с места, и она понеслась, таща за собою два якоря. И вот, 10-го марта, я очутился в той же самой бухте, в которой стоял 19-го февраля, совершив невольное плавание вокруг самой дикой и грозной части Огненной Земли. Через несколько дней нескончаемые шквалы и течение принесли меня почти к самому мысу Песочному. Я уже видел вдали мачты судов в его гавани и не прочь был бы отстояться в безопасном месте и, главное, возобновить разорванные паруса. Но тут ветер повернул на северо-восток, и «Спрей» вновь направилась по проливу в сторону Тихого океана.

То в борьбе со шквалами, то против течения, «Спрей» двигалась медленно. Я пользовался каждой минутой, чтобы чинить паруса, но дело шло не быстро. В бурную погоду было много работы со снастями, зато нечего было опасаться дикарей, так как их хрупкие пироги не могут держаться при волнении. Как только немного затихло, появлялись пироги, полные вооруженных дикарей, которые издали следили за мною, выжидая удобный момент, чтобы завладеть судном. Они были хорошо вооружены луками и копьями, но все-таки не решались открыто приближаться к судну, на котором имелось огнестрельное оружие. А я тем временем обильно проливал собственную кровь: от трудной работы с жесткими и мокрыми канатами у меня растрескались руки, и кровь иногда текла из них струей. Однако, я выбрал время еще раз нарубить дров на берегу; при этой высадке я не видал ни одного живого существа, кроме маленького паука, который поселился в сухой палке и которого я взял на «Спрей». К моему удивлению, на судне он тотчас же встретился с другим таким же пауком, который, вероятно, совершил все путешествие вместе со мною от самого Бостона. Туземец первый сделал нападение на моего пассажира, но американец не дался в обиду: в одну минуту он смял пришельца, переломал ему ноги и оторвал их поочередно.

Наконец, я приблизился к такому месту, где меня снова караулила целая стая пирог. Положив на самое видное место винтовку, я знаками об'яснил им, что одна лодка может подойти ближе. В лодке, которая приблизилась, стоял Черный Педро и сидели две женщины. Обе они знаками просили с'естного, а Педро стоял на носу, как будто не принимая участия в происходящем. Но едва я обернулся назад, чтобы взять сухари и мясные консервы, которые я приготовил для женщин, как Педро одним прыжком очутился на палубе. Быстро оглядевшись вокруг, он спросил у меня по-испански, где остальной экипаж, так как, когда я проходил здесь три недели тому назад, он видел троих. Я ответил, что на судне тот же экипаж, что и прежде, и об'яснил, что я днем работаю, а прочие спят, чтобы ночью караулить шлюпку от дикарей. Пока я вел этот разговор, не спуская с него глаз, одна из женщин показывала мне знаками, чтобы я был настороже. Я отдал женщинам приготовленное угощение, а они дали мне несколько кусков сала, при чем старательно выбирали самые большие из лежавших в лодке. Педро спросил меня, указывая на ружье, сколько раз оно стреляет. Я ответил, что оно стреляет без остановки. Тогда лицо его вытянулось, и он собрался уходить. Я его не удерживал. Но на прощанье он попросил спичек и сделал вид, будто хочет достать концом копья коробку, которую я ему протянул. Увидав это движение, я положил коробку на конец дула того самого ружья, которое стреляет без остановки. Он жадно ухватился за коробку, но подпрыгнул, когда я сказал ему быть осторожным с ружьем.

Женщины захохотали, и мы расстались, вполне понимая друг друга.

В следующие дни мне удалось без особой помехи со стороны туземцев пройти значительное расстояние по проливу. Пользуясь неблагоприятными условиями моего плавания, Педро еще раз догнал меня и осадил разными просьбами.

Я дал ему складной нож и другие инструменты, которые могли ему пригодиться для постройки лодок. Наконец, он оставил меня в покое.

Дня через три, медленно подвигаясь вперед, я натолкнулся на находку. В небольшой бухте лежали выброшенные морем остатки груза разбитого судна: боченки с салом валялись на берегу, другие разбились, и сало большими пластами лежало по берегу; в водорослях, у самой воды, запутался боченок вина. По морским законам, найденный груз принадлежит нашедшему. Целый день я проработал, возя боченки на буксире и поднимая их воротом на палубу. Некоторые бочки весили по двадцати пудов, и я измучился не на шутку, но пренебречь такой находкой было нельзя. Она могла надолго пополнить мою истощенную казну. Очевидно, за последний месяц в этой местности не было дикарей, может быть, с того самого шторма, который снес «Спрей» к мысу Горну: иначе они подобрали бы сало и вино. Несколькими милями дальше, в другой бухте, я увидал еще новый груз, вынесенный морем. Пришлось провести под снегом и дождем еще целый день и поработать, пока «Спрей» не забрала полный груз.

Я был счастлив этой находкой и, когда, наконец, пустился дальше, мое судно было замазано салом все сплошь, каюта, трюм и палуба были завалены салом, и сам я покрылся жиром с головы до пят.

Груз был настолько тяжел, и второпях я расположил его так неудачно, что вскоре должен был остановиться для перегрузки и приведения судна в порядок к предстоявшему долгому плаванию в Тихом океане. И тут я в последний раз получил приветствие от дикарей.

Раз днем, когда я хлопотал на палубе с разными неотложными работами под дождем и снегом, что-то прожужжало в воздухе, и стрела вонзилась в мачту. Я огляделся, — никого не было видно. Очевидно, дикари засели в кустах на берегу. Я выстрелил на воздух в направлении кустов, и тотчас же показалось несколько туземцев, убегавших со всех ног. Это было мое последнее столкновение с ними.

По мере того, как время шло, период дурной погоды приходил к концу, и я,

после шести попыток выйти из пролива, при которых меня каждый раз встречные ветры загоняли обратно, решил уже не торопиться выходом в океан, а дожидаться хорошего попутного ветра, 13-го апреля небо начало проясняться, и «Спрей», приведенная по возможности в порядок, хотя довольно глубоко сидевшая, вследствие значительной нагрузки, могла, наконец, отправиться в путь. Если бы я был хоть сколько-нибудь суеверен, я ни за что не снялся бы с якоря 13-го числа, — столько разных мелких случайностей и досадных задержек приключилось со «Спрей».

Был и странный эпизод. Однажды «Спрей» обошла трижды вокруг островка против моей воли и на третий раз запуталась мачтой за дерево. Тут мое терпение лопнуло, и я, распутывая снасти, увещевал «Спрей» так, как нетерпеливый крестьянин разговаривает с волом или лошадью.

— Куда ты лезешь, давно ли ты выучилась лазить по деревьям? — кричал я.

Но бедной «Спрей» досталось немало всякой трепки в Магеллановом проливе, и я смягчился, когда об этом подумал.

Краб заболел.

С какими только животными не приходится иметь дело зоологам в большом зоосаде любого европейского центра! Не мало животных, попав в неволю, чахнут, лишенные привычных условий существования на воле. Между тем, некоторых из них очень трудно доставать, и поэтому они представляют большую ценность. Вот почему нередко администрации сада приходится принимать меры к тому, чтобы спасти тот или иной драгоценный экземпляр, поддержать его слабеющие силы. На нашей фотографии мы видим необычную сцену кормления бульоном с ложки сухопутного краба, захиревшего в неволе.