Воды мира. Как были разгаданы тайны океанов, атмосферы, ледников и климата нашей планеты: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда Уокер прибыл в Шимлу и занял пост директора Индийских метеорологических обсерваторий, он вступил именно в это неопределенное пространство между стабильностью, создаваемой статистикой средних климатических значений, и изменчивостью, для поиска которой могли быть использованы эти данные. Считать ли климатическую систему стабильной по своей природе или изменчивой, зависело от того, кто занимался исследованиями. Но в основе любого из этих подходов лежала идея системы. А она была порождением империи в той же мере, в какой им был сам Гилберт Уокер или мешки с пшеницей, от которых зависела не только прибыль, но и выживание очень многих людей.

В действительности Индия и, в частности, британская администрация столкнулись не с одной, а сразу со множеством проблем. К 1903 г., когда Уокер прибыл в Индию, там в течение трех из последних семи лет – в 1896, 1899 и 1902 гг. – не было летних муссонных дождей. Коротая и простая фраза не позволяет передать масштабы бедствия, вызванного этим обстоятельством.

От голода умерли миллионы, хотя точное количество жертв так и осталось неизвестно. В статье, опубликованной в медицинском журнале The Lancet в 1901 г., приводилась цифра в 19 млн погибших за последние пять лет, что было эквивалентно половине всего населения Великобритании и составляло примерно 8 % населения тогдашней Индии[123]. Катастрофический неурожай зерновых наблюдался на территории, по размерам в три раза большей, чем Великобритания.

Между тем это не было природным катаклизмом. Слово «нехватка», которое использовалось (и продолжает использоваться) в отношении муссонных дождей, подразумевало, что дожди должны идти каждый год. Но на самом деле переменный характер этих осадков – включая полное их отсутствие в течение нескольких лет – был нормальной, а не аномальной особенностью индийского климата. Муссоны всегда отличались непредсказуемым нравом, в одни годы даруя живительную влагу, в другие – нет. В прошлом в засушливые годы также наступал голод, но смертность от него никогда не была настолько высока, как при британском правлении. В 1876–1878 гг. она достигла пика: тогда в Британской Индии и на соседних территориях он унес жизни от 6 до 10 млн человек.

В значительной мере в этом была повинна Британская империя. Навязывая Индии денежную экономику, британцы разрушили традиционную систему взаимопомощи и создания зерновых резервов, которая позволяла земледельцам накапливать запасы зерна за счет излишков, выращенных в урожайные годы, и затем использовать их, чтобы пережить неурожайный период[124]. Полностью скупая собранный урожай, британцы уничтожили этот складывавшийся веками механизм выживания, предложив взамен только деньги – и ничего больше.

В самый разгар голода королева Виктория была провозглашена императрицей Индии. Имперская корона была слепа к страданиям индийцев – сознательно и даже подчеркнуто. Лорд Литтон, поэт и вице-король Индии, был верным последователем идей Адама Смита, заявившего, что во время голода в Бенгалии в 1770 г. британское правительство своими «ненадлежащими» попытками вмешательства только ухудшило ситуацию. По словам Смита, так называемые «гуманитарные истерики», результатом которых была отправка денег в помощь голодающим, на самом деле лишь подталкивали Индию к банкротству. Лучше всего было ничего не делать. Если позволять голоду вспыхивать и угасать своим чередом, такие краткосрочные вспышки будут естественным образом корректировать экономический цикл и, подобно тому как череда частых возгораний предотвращает катастрофические лесные пожары, ограничат потенциал гораздо более масштабных бедствий. В этом смысле голод был естественным социальным и экономическим явлением, своего рода встроенным механизмом, позволявшим удерживать размер населения Индии в равновесии с ее ресурсами, а также поддерживать высокие цены на зерно. Любая попытка ограничить масштабы голода, заявил Литтон Законодательному совету в 1877 г., лишь усугубит проблему перенаселения[125]. Хладнокровно оперируя цифрами человеческих жизней, Литтон подчеркнул, что, поскольку от голода умирают в основном самые бедные, любые действия, направленные на их спасение, только увеличат долю населения, живущего в нищете. Между строк читалось: лучше дать этим беднякам умереть, чем и дальше обрекать на нечеловеческое существование.

При всей очевидности провала своей политики британские правители не желали признавать ошибки. Путешествуя по стране, где совсем недавно 10 % населения умерло от голода, вице-король Индии лорд Элгин, глядя из окна своего роскошного вагона, увидел «землю, процветающую даже несмотря на то, что в последнее время выпадало мало дождей»[126]. Эти «героические» акты самообмана не отменяли, однако, того, что требовалось что-то предпринять. После Великого голода 1876–1878 гг. была учреждена специальная комиссия, которой предстояло решить, как избежать подобных катастроф в будущем. Комиссия провела консультации с экспертами в области медицины, экономики и сельского хозяйства и разработала региональные законы, призванные обеспечить своевременное оказание помощи на местах в периоды голода. Что же касается метеорологии, то, как сетовали члены комиссии, она ничем помочь не могла. Будущее, безусловно, должно было привнести ясность в понимание «природы периодичности» муссонных дождей, однако современная метеорология была бессильна предсказать это погодное явление. Да, засухи и голод были неизбежны, но самым удручающим было то, что «они обрушиваются на нас почти без предупреждения и с очень нерегулярными интервалами»[127]. С 1880-х гг. метеорологи пытались делать прогнозы относительно муссонных дождей, но, после того как они не смогли предсказать их отсутствие в 1901–1902 гг., программа была закрыта. Такое решение разочаровало многих, кто считал прогнозы полезными, даже если те не всегда оказывались точными. Один из обозревателей Times of India справедливо замечал, что «в такой преимущественно сельскохозяйственной стране, как Индия, множество земледельцев не могут не задать разумный вопрос, почему им было отказано в той помощи, которую мог бы предоставить Метеорологический департамент»[128]. Но подобные вопросы наталкивались на глухую стену, и члены комиссии лишь выразили надежду на то, что другие имперские технологии отныне будут поставлены на службу индийскому народу. Предполагалось, что построенные британцами железные дороги и система телеграфной связи, которые в обычное время использовались в коммерческих целях – для перенаправления потоков зерна, главной экспортной культуры Британской Индии, – в случае будущих засух будут использоваться для доставки продовольственной помощи в пострадавшие районы, что позволит выровнять спрос и предложение и предотвратить резкий скачок цен на зерно.

Однако, когда наступил очередной голод, все произошло с точностью до наоборот. Железная дорога использовалась для перевозки зерна не в те районы, где в нем нуждались голодающие, а туда, где его можно быть продать с максимальной прибылью. Телеграфная связь помогала спекулянтам контролировать рынки зерна. Благотворительной помощи было совершенно недостаточно, чтобы помочь миллионам голодающих. Отчаявшиеся родители, не способные прокормить своих детей, продавали их за гроши или, не сумев найти покупателей, отдавали бесплатно. Один британский корреспондент описал свой визит в детский дом, где у детей руки были не толще его большого пальца, а ребра проступали сквозь кожу «как проволочная клетка»[129].

Такова была ситуация и в первый день 1904 г., когда Гилберт Уокер наконец приступил к работе. Какой бы странной и даже абсурдной ни казалась идея привлечь для решения этой проблемы человека вроде Уокера, было несколько причин считать, что именно он сумеет в конце концов разгадать тайну муссонных дождей и научится их предсказывать. Во всяком случае, прежде Уокер всегда оправдывал возлагавшиеся на него надежды. А началось все с того, что на одном из школьных уроков латыни он вопиющим образом перепутал спряжение латинского глагола. Изгнанный из мира классической филологии, Гилберт был взят под опеку учителем математики, который не уставал поражаться тому, с какой легкостью его ученик применял математические знания на практике, и пророчил ему великое будущее.

С 17 лет Уокера привлекало все, что крутилось или вращалось. Еще в школе он сделал своими руками гироскоп, который принес ему почетную медаль – и бремя надежд. После школы он поступил в Кембридж, где изучал прикладную математику у таких ведущих ученых того времени, как Дж. Томсон и Дж. Дарвин, а в свободное время занимался метанием бумеранга на просторных зеленых газонах, которые начинались сразу за университетскими зданиями и тянулись до самой реки. В конце концов он научился бросать изогнутый кусок дерева так, что тот улетал вдаль, почти пропадая из виду, после чего совершал невероятный дугообразный разворот и возвращался точно ему в руки. Довольно-таки эксцентричное увлечение в те времена, когда большинство молодых людей предпочитало тренировки по гребле на реке Кем.

Уокер с головой погрузился в математику, и в частности математическую физику, которая составляла основу программы Кембриджского университета (и позволяла ему понять, каким образом объекты – те самые бумеранги – перемещаются в абстрактном геометрическом пространстве). По окончании трех лет обучения он не только успешно сдал славившийся сложностью выпускной экзамен по математике, но и получил наивысший балл, сполна оправдав те надежды, которые возлагали на него школьные учителя, университетские преподаватели и родители. Но это достижение далось ему дорогой ценой. Он все серьезнее страдал «нарушениями» здоровья, как это деликатно называлось, и был вынужден на время покинуть место, где изнурительным трудом достиг своих математических высот. Проведя три зимы в санатории в Швейцарии, Уокер справился наконец с психическим расстройством, вызванным тем колоссальным напряжением, без которого было невозможно жонглировать числами так, как это делал он[130].

Джон Гопкинсон, также выпускник математического факультета Кембриджа, ставший инженером, однажды сказал: «Математика – очень хороший инструмент, но очень плохой мастер»[131]. К тому времени, когда Уокер прибыл в Индию, он хорошо понимал, что это значит. Сама по себе чистая математика была сложной, опасно трудной для ума, но при этом бесполезной наукой. Бумеранги с их выверенной траекторией возвращения не помогали справиться с ущербом, наносимым интенсивной работой мысли. В Швейцарии Уокер нашел целебное средство – катание на коньках. Легкое скольжение, морозный воздух и чистое небо над головой успокаивали и проясняли его разум. Изогнутый след от коньков на льду повторял изгиб бумеранга. Он ощущал, как внутри начинала расти кривая обратной зависимости, которая постепенно восстанавливала и упорядочивала его внутренний мир, расстроенный сверхчеловеческим умственным напряжением. Так, на коньках, он и выскользнул из цепких лап болезни. Вернувшись в Кембридж, ученый несколько лет читал лекции, пытаясь найти подходящую тему, которая позволила бы уравновесить легко воспаряющий математический разум и удержать его от падения в пропасть. Некоторое время Уокер занимался электродинамикой и решением проблемы, которую предложил ему научный наставник.

И вот, когда ему исполнилось 35 лет, судьба Уокера совершила крутой поворот: он получил предложение возглавить сеть Индийских метеорологических обсерваторий и присоединиться к тонкой, но быстро растущей прослойке научных кадров, входившей в систему Британского Раджа. В попытке раскрыть тайну муссонных дождей его предшественники испробовали все возможные средства, имевшиеся тогда в распоряжении метеорологической науки, от составления карт штормовых систем до проверки гипотез о влиянии снегопадов в Гималаях на уровень осадков в Индии в следующем году. Но вывод, к которому они пришли, был неутешителен: взаимосвязи между различными аспектами погоды, имевшими для Индии наибольшее значение, были слишком сложны, чтобы даже самые проницательные ученые умы могли взломать их код. В прошлом фундаментом метеорологии всегда была физика. Метеорологи стремились представить все и вся визуально – как взаимодействуют между собой движущиеся массы воздуха в атмосфере и массы воды в океане. Однако в Индии они потерпели неудачу и теперь надеялись, что кто-то вроде Уокера, для кого числа были рычагом, с помощью которого можно взломать самую закрытую систему, сумеет сделать это и с индийским климатом. Узнав новость о назначении Уокера, Кливленд Эббе написал ему поздравительное письмо, в котором выразил надежду на то, что «поставленные перед новым классом проблем, ваши мысли сосредоточатся на динамической метеорологии, что будет огромным преимуществом для этой сложной области науки»[132].

Как оказалось, предложить Уокеру Индию как поле научных изысканий было все равно что предложить ему весь мир.

К 1904 г. и Британская империя, и метеорологическая наука достигли самых дальних уголков планеты, охватив если не весь, то почти весь земной шар. Британская империя пребывала близко к вершине своего могущества, занимая почти четверть территории Земли и правя пятой частью ее населения. В Индии, самом крупном их колониальном владении, британцам принадлежала территория примерно в 4 млн кв. км, что в десять раз превышало площадь самой Британии. Это делало их правление по определению ненадежным, что наглядно показало кровавое восстание 1857 г.

Проблемы, с которыми сталкивались Британская империя и метеорологическая наука, были на удивление схожи. И та и другая стремились взять под контроль неуправляемые явления и процессы, протекающие очень далеко от канцелярий, где производились расчеты и анализ. Понятие имперской метеорологии, которое отстаивал редактор журнала Nature Норман Локьер, было в некотором роде тавтологией. Империя была метеорологией, а метеорология была империей. Практическую суть этого в 1909 г. лаконично выразил министр финансов Индии Гай Уилсон, заявивший, что «бюджет Индии – это азартная игра на дождь».

Британское правление в Индии было бы немыслимо без использования технологий. Немало сказано о роли железных дорог, телеграфа и пароходов в объединении всех частей империи во времени и пространстве. Но не менее важную роль, пусть это часто упускается из виду, играла и бюрократическая машина с ее канцеляриями, где собирались, сортировались и обрабатывались потоки информации, на основе которой затем принимались решения. Эти канцелярии были узлами обширной имперской сети, все нити которой сходились в Лондоне. Но эта сеть включала и Калькутту, и Шимлу, и множество отдаленных полевых станций, откуда отправлялись и где принимались телеграфные сообщения. Небольшие, хорошо организованные конторы с минимальным штатом работников, обеспечивавших бесперебойное движение информационных потоков, вносили свой важный вклад в управление миллионами подданных британской короны.

Благодаря мощи технологий и бюрократической машины расстояние, некогда бывшее врагом, с которым приходилось сражаться, превратилось для Британской империи в ценное преимущество. Вместо того чтобы бросать вызов власти, оно стало рассматриваться как знак ее могущества. Крошечное почтовое отделение на индийской чайной плантации на берегу речушки, в которой мирно плескались слоны, при ближайшем рассмотрении обнаруживало тянущийся от него провод – свидетельство гордого статуса узла в глобальной сети имперского правления и контроля. Поскольку официальные газеты и журналы любили публиковать подобные фотографии, расстояние стало символом Британской империи – великой мировой державы, над которой никогда не заходит солнце.

Однако оно имело не только символическую, но и экономическую ценность. Благодаря быстрым и надежным пароходам англичане могли есть хлеб из индийского зерна, находясь при этом на комфортном и безопасном расстоянии от земли, на которой оно выращивалось, и от солнца и дождей, от которых зависел урожай. Индия стала для Британии житницей и золотым дном. К 1904 г. она превратилась в крупнейший источник британского импорта и одновременно крупнейший экспортный рынок[133]. И она была ценна для Британии не вопреки, а благодаря удаленности от Лондона.

Расстояние приводило в движение весь имперский механизм. Оно было такой же важной составляющей успеха, как контроль на местах. И это во многом предопределило открытие Уокера, которое сам он назвал мировой погодой. В его распоряжении оказались данные, собираемые на самых больших расстояниях, какие только можно было представить, и ученый использовал их, чтобы разрешить величайшую загадку, приведшую его из мирного Кембриджа на войну муссонов и засух в далекую Индию.

Те же климатические особенности, которые осложняли жизнь британским правителям, делали Индию уникальным местом для метеорологических исследований. Этому способствовали и ее фантастическое географическое расположение, и невероятные масштабы: все в Индии было огромным. Отделенная от соседей по региону политически, как британский протекторат, она также была отделена от них физически: с севера – Гималайским хребтом, а с трех других сторон – океаном. Раскинувшись на четверти земных широт, она демонстрировала впечатляющий диапазон климатических условий. При этом, в отличие от Британии, где погода менялась почти ежедневно, в Индии, в силу ее масштабов и климатических особенностей, она была более устойчива и могла сохраняться месяцами, что значительно упрощало измерения и расчеты. Иными словами, Индия была местом, где изучать погоду было удобнее, чем где-либо еще на планете. Один из предшественников Уокера – Генри Бланфорд без тени иронии писал, что «упорядоченность и регулярность являются такими же показательными характеристиками здешних атмосферных явлений, как капризность и неопределенность оных в Европе»[134]. Отчасти это связано с географической протяженностью, объяснял он. В Индии «всеобщие закономерности имеют возможность продемонстрировать общие результаты», а так называемые «возмущающие воздействия носят регулярный и устойчивый характер»[135]. Любого, кто пытался изучать сводящую с ума своей изменчивостью английскую погоду, Индия поражала смелыми, размашистыми мазками метеорологической картины. В одних частях страны наводнения были почти нормой, тогда как в других преобладали пустынные условия. В среднем за год в деревне Черапунджи, расположенной среди холмов Ассама, выпадало более 11 684 мм осадков, тогда как в некоторых районах Верхнего Синда – менее 76 мм. В Индии происходили, казалось, невозможные вещи. В самых влажных регионах за день могло выпасть 635 мм осадков – столько же, сколько в Лондоне обычно выпадает за год[136]. При этом на пике жары в некоторых местах приборы регистрировали отрицательные показания влажности воздуха. А циклоны, регулярно обрушивавшиеся на индийские побережья, были несравнимо мощнее тех, что когда-либо видела Европа.

Это метеорологическое разнообразие имело множество форм, но в целом преобладал муссонный характер климата – устойчивое чередование сухого и влажного сезонов, длившихся по полгода. С октября по апрель над Индией с северо-востока, со стороны материка, дули сухие холодные ветры. В мае они меняли направление и начинали дуть со стороны океана, принося с собой влажный воздух, облачность и обильные осадки, не прекращавшиеся с июня по сентябрь-октябрь.

Муссоны – яркий пример парадоксальности Индии. Источник стольких страданий – непредсказуемость муссонных дождей могла стать ключом к раскрытию важнейших тайн погоды. О более явном сигнале, зафиксированном в бесчисленных показаниях тысяч дождемеров, самопишущих барометров и термометров, метеорологи не могли и мечтать. А такие выраженные сигналы давали метеорологии шанс трансформироваться в более надежную прогностическую науку. Именно это Норман Локьер обозначил как очевидную цель, твердо заявив, что «в метеорологии, как и в астрономии… нам необходимо отслеживать цикличность». Благодаря огромной протяженности Британской империи, география не могла и не должна была стать препятствием к этому. Если цикличность «не отслеживается в зоне умеренного климата, отправляйтесь в холодные или жаркие климатические пояса и ищите там», призывал Локьер своих коллег. «И если обнаружите, хватайтесь за нее, измеряйте и изучайте, чтобы понять, что она означает»[137].

Не увидеть цикличность муссонов было так же трудно, как не заметить идущего на вас слона. Гораздо сложнее оказалось определить, от чего зависели приносимые ими осадки. Отправной точкой поисков стало Солнце – единственное природное явление, еще более заметное, чем муссоны. Ученым уже был известен один солнечный цикл, связанный с появлением и исчезновением пятен на его поверхности. Эти темные пятна, впервые замеченные Галилеем, впоследствии внимательно изучались в попытке понять, какое влияние они могут оказывать на Землю. В XVIII в. астроном Уильям Гершель в поисках корреляции сравнил данные о солнечных пятнах с историческими данными о ценах на зерно, приведенными в знаменитом труде Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов». В 1830-х гг. в рамках «магнитного крестового похода» в разные точки земного шара были отправлены наблюдатели с магнетометрами, чтобы картировать магнитные токи Земли. В результате было сделано поразительное открытие: флуктуации земного магнитного поля совпадали по ритму с пятнообразовательной активностью Солнца. Интерес к солнечным пятнам возрос еще больше в 1850 г., когда Генрих Швабе опубликовал данные ежедневных наблюдений за солнечными пятнами, которые он вел почти четверть века. Это был самый полный на тот момент набор данных, на основе которых Швабе вывел 10-летний цикл нарастания и убывания пятен. Вскоре эта цифра была пересмотрена до 11 лет, а влияние солнечного цикла пятнообразования на Землю стало еще более очевидным после того, как в 1859 г. мощнейшая вспышка на Солнце привела к отказу телеграфа по всему миру (причем на некоторых телеграфных станциях вспыхнули пожары), «свела с ума» магнитные приборы и вызвала ярчайшие северные сияния даже на экваторе. После этих событий были выделены средства на строительство сети обсерваторий для наблюдения за Солнцем, а также для сбора и анализа данных о возможной связи между земными и солнечными явлениями (отправляясь в экспедицию на Тенерифе, Пьяцци Смит получил от ведущих ученых множество соответствующих запросов). Охваченные предчувствием, что они стоят на пороге раскрытия природных тайн, физики активно искали – и находили – связи между солнечными пятнами и магнетизмом, солнечными пятнами и температурой, солнечными пятнами и ветрами, солнечными пятнами и осадками. Эти связи зачастую можно было описать обезоруживающе простым языком, так что они казались очевидными. Чарльз Мелдрам, астроном Британской государственной обсерватории на Маврикии, так резюмировал свое открытие: «Много пятен – много ураганов; мало пятен – мало ураганов»[138].

Но несмотря на столь активные исследования, к началу XX в. никаких прямых физических связей между Землей и Солнцем, которые могли бы сравниться с открытием «магнитного крестового похода», обнаружено не было. Интерес к этой области постепенно угасал. «Солнцепятнопоклонничество», как уничижительно окрестили его критики, стало напоминать лженауку, последователи которой пытались в пучине данных отыскать несуществующие закономерности.

Лишь небольшая группа ученых осталась верна поискам связей между Солнцем и Землей. Эти физики были заинтересованы не столько в расшифровке «секретного кода» погоды, сколько в понимании фундаментальных физических связей между явлениями. В отличие от большинства физиков, изучавших поведение электричества, магнетизма и тепла в очень малых масштабах, эти ученые исследовали природу в масштабах Солнечной системы и всего космоса, опираясь на предположение о том, что «сила, не менее универсальная, чем сама гравитация, но с чьим способом действия мы еще не знакомы, пронизывает Вселенную и порождает, если так можно выразиться, некое неосязаемое взаимодействие между всеми ее частями»[139]. То, что Солнце каким-то образом влияет на земные явления, было очевидным и неоспоримым фактом. Но предстояло выяснить, что за сила – «не менее универсальная, чем сама гравитация» – была ответственна за это влияние. Ученые были убеждены, что физическое взаимодействие между Землей и Солнцем (среди прочих небесных объектов) играет важнейшую роль в протекании земных метеорологических, магнитных и электрических процессов. И хотя речь шла о колоссальных космических расстояниях, мыслили они на удивление чувственными образами. В их описаниях Земля и Солнце были настроены друг на друга, словно двое влюбленных. «О взаимоотношениях математического характера нам было известно и прежде, – писали два ведущих физика, – но эта связь кажется гораздо более тесной: они чувствуют вместе, пульсируют вместе, они чутки и восприимчивы, как мы сами»[140]. Слабые, расходящиеся подобно волнам возмущения могли возникать в любой точке Солнечной системы, не только на самом Солнце. Незначительные изменения в гравитационных полях других планет каким-то образом влияли на процесс солнечного пятнообразования, что в свою очередь оказывало непосредственное влияние на земную погоду. Она менялась за счет того, что Солнце, «воздействуя в разное время на разные участки воздушных и водных оболочек нашей планеты, производит океанические течения и воздушные потоки, а также, влияя на различные формы воды, присутствующие в этих оболочках, порождает дождь, облака и туман»[141]. Страстная вера в существование подобных связей вселяла в физиков надежду и придавала им силы, несмотря на отсутствие каких-либо результатов. Кажущаяся непостижимой изменчивость погоды говорила «не о ее свободе от законов», писали Локьер и Хантер, «но о нашем невежестве»[142]. В конечном итоге ученым удастся доказать, что все природные явления, включая самые переменчивые из них, осадки, подчиняются законам природы. Но для этого нужно было время…

…и данные, очень много данных. А их-то, по крайней мере у Уокера, было столько, сколько пожелаешь, и даже больше. Уокер не был физиком ни по образованию, ни по склонностям и не болел охотой за цикличностью. Но он был человеком, для которого цифры стали инструментом решения конкретных задач. Это требовало дисциплинированного подхода, и с той же дисциплинированностью, с какой он учился в Кембридже, Уокер изучал цифры, чтобы извлечь из них скрытый смысл.

Он добросовестно проверил наработки и гипотезы всех, кто занимался проблемой до него. Было бы неверно сказать, что ученый не руководствовался прошлым опытом. Вопросы, которыми он задавался, уже задавали до него другие: как могут быть связаны между собой очень далекие друг от друга явления? Это было характерно для имперского способа мышления, которое стимулировалось все теми же железными дорогами, телеграфом и бюрократическими структурами, обеспечивавшими существование империи. Уокер, как и любой другой человек, находился под влиянием окружающего его мира, прошлого опыта и задач, стоявших перед ним сейчас.

Первым делом ему требовалось собрать сами цифры, но это было проще всего. Он возглавлял самую передовую метеорологическую организацию в мире. Результаты измерений стекались в его кабинет непрерывными потоками день за днем, месяц за месяцем. Директор индийских обсерваторий не страдал от недостатка данных о муссонах. Так, в 1907 г. к нему поступали сведения о количестве осадков из 2677 точек, разбросанных по всей Индии. Нескольких десятков метеообсерваторий снабжали его показателями давления, температуры и скорости ветра, которые регистрировались вручную с восьмичасовым интервалом или же автоматически с помощью приборов-самописцев. Зная, что для расшифровки кода муссонов ему нужны данные, собранные в океане, он откомандировал в Калькутту и Бомбей двух клерков с единственным заданием – посещать все заходящие в гавань суда, чтобы копировать их метеорологические журналы и снимать показания корабельных барометров. Получить доступ к информации из воздушного океана – атмосферы – было гораздо сложнее, однако Уокеру требовалось создать, по возможности, трехмерную карту воздушных потоков, которые несли дождь или засуху. К 1904 г., когда он начал свою работу, исследователи муссонов были единодушны в том, что необходимо срочно получить как можно больше данных о среднем и верхнем слоях атмосферы, используя для этого любые возможные средства[143]. По распоряжению Уокера над Бельгией, а также над Бенгальским заливом и Аравийским морем запускались воздушные шары и змеи, поднимавшиеся на высоту до 4 км. А в самой Шимле он запускал гуттаперчевые метеозонды, оборудованные сверхлегкими приборами. Чтобы получить их обратно вместе с ценными результатами измерений, он прикреплял к шарам записки с обещанием щедро вознаградить того, кто вернет их целыми и невредимыми. Наконец, поскольку Генри Бланфорд считал важным фактором, влияющим на муссоны, снегопады в Гималаях, Уокер организовал из Шимлы фотосъемку гор, чтобы из года в год сравнивать уровни снежного покрова[144].

[123] «Notes from India,» Lancet 157, no. 4045 (15 June 1901): 1713.

[124] Mike Davis, Late Victorian Holocausts: El Niño Famines and the Making of the Third World (London: Verso, 2002), 26.

[125] Davis, Late Victorian Holocausts, 32.

[126] Ibid., 146.

[127] Доклад Индийской комиссии по борьбе с голодом, 1880 г., часть 1 (Parliamentary Paper, c. 2591), vol. 52 (1881): 25.

[128] . Times of India, 11 June 1902.

[129] Davis, Late Victorian Holocausts, 152–155.

[130] Источник биографических сведений об Уокере: Geoffrey Taylor, «Gilbert Thomas Walker, 1868–1958,» Biographical Memoirs of Fellows of the Royal Society 8 (1962): 166–174; Walker, «Pen Portrait.»

[131] Цит. в: Taylor, «Walker,» 168.

[132] Письмо Кливленда Эббе Гилберту Уокеру, 24 февраля 1902 г., in Gilbert Walker Papers, Science Museum Library Archive, MS2012/39.

[133] Frank Cundall, Reminiscences of the Colonial and Indian Exhibition (London: William Clowes & Sons, 1886), 116.

[134] Katharine Anderson, Predicting the Weather: Victorians and the Science of Meteorology (Chicago: University of Chicago Press, 2005), 260–261.

[135] Norman Lockyer, «Sunspots and Famines,» Nineteenth Century 2, no. 9 (1877): 583–602.

[136] . Imperial Gazetteer of India, chapter 3, «Meteorology» (London: Clarendon Press, 1909), 104.

[137] Norman Lockyer, «The Meteorology of the Future,» Nature 8 (12 December 1872): 99.

[138] Цит. в: J. Norman Lockyer and W. W. Hunter, «Sunspots and Famine,» Nineteenth Century (1877): 591.

[139] Clerke, Popular History, 176. Также см.: Helge Kragh, «The Rise and Fall of Cosmical Physics: Notes for a History, c. 18501920»; https://arxiv.org/abs/1304.3890, accessed 17 December 2018.

[140] Balfour Stewart and Norman Lockyer, «The Sun as a Type of the Material Universe,» Macmillan's Magazine 18, no. 106 (August 1868): 319–327, at 327.

[141] Lockyer and Hunter, «Sunspots and Famine,» 585.

[142] Ibid., 602.

[143] «Friday August 19, Subsection of Astronomy and Cosmical Physics, Chairman Sir John Eliot,» Report of the SeventyFourth Meeting of the British Association for the Advancement of Science Held at Cambridge in August 1904 (London: John Murray, 1905), 456.

[144] Доклад администрации Метеорологического департамента Индии 1907–1908 гг., 7.