— Пей, надо.
Она послушно допила гадость. Что-то было в кружке знакомое, но что, вспомнить не получалось. Да и не нужно это.
Тем временем Баль что-то еще говорила. Ее голос журчал и переливался зеленью, листья шуршали на ветру, пахло мокрым лесом, вокруг танцевали стрекозы…
— …да проснись же! — пробился сквозь шепот ветвей базарный ор Бален. — Рано помирать! Просыпайся, багдыть твою… — От последующих ее слов Шу, прожившая среди солдат большую часть жизни, поморщилась. Увидев, что она пришла в себя, Баль оборвала тираду и продолжила нормальным тоном. — Давай быстро рассказывай, что случилось. И не вздумай тут…
— Он ушел, — не дослушав, отозвалась Шу.
— Ушел?.. — Баль глянула на дождь за окном, затем на полоску звездного серебра, брошенную на пол. — Ты отпустила?
— Ушел. Сам. — Шу пожала плечами. — Ласточки не поют в неволе.
— А… давно пора! — Баль усмехнулась. — И нечего страдать. Любит — вернется, не любит — пошел к зургам. Да, о зургах. Тебе сестра передала.
Перед глазами Шу очутилась надушенная вербеной записка со сломанной печатью. И буквы кто-то размазал… Откуда-то с потолка упала крупная капля, посадив на дорогой бумаге с монограммой мокрое пятно. За ней — вторая.
— Снова сырость, — проворчала Бален и отобрала записку. — Ладно, слушай. Наше высочество, тут ворох политесов, изволит… Высочество много чего изволит, жаль не провалиться в Ургаш, э… посвященный культуре дружественных ире музыкальный вечер и что-то там такое… Если по человечески, твоя сестра изволит хотеть наложить лапу на твоего менестреля. Бастерхази он понравился. — Фыркнув, Бален бросила записку на столик. — Я отвечу, чтоб засунула себе свое хотение?..
— Как знаешь.
Шу пожала плечами. То есть хотела пожать, но получилось что-то не так: она снова закашлялась, в глазах защипало, словно туда насыпали соли.
— Ну и правильно. Туда ему, висельнику, и дорога. Отличный будет коврик у Бастерхази. Да, а ты свою шкатулку проверяла? — Баль перевернула шкатулку с повседневными украшениями, сверкающая горка рассыпалась по столу, что-то свалилось на пол. — Ну вот. Кольца с бриллиантами нет, подвесок нет, серег… — тоном казначея, у которого малолетний принц требует денег на фейерверки и живого слона, выговаривала она, перебирая украшения. — Точно, и серег с сапфирами нет! Скажи Бастерхази, пусть вытрясет…
От слов Баль стало совсем холодно. Сапфиры, бриллианты — острые камни падали, царапая что-то внутри. Неправильно, нет. Нельзя так.
— …вытрясет из воришки… — продолжала Бален.
— Не смей! — тяжелый ком, застрявший в горле, прорвался болью и гневом. — Он не вор! Никогда, слышишь, никогда не говори о нем так!
Подруга замолчала на полуслове, скептически подняла бровь.
— Он тебе надоел? И правильно. Эта падаль с виселицы не стоит и слова. А Бастерхази пусть все равно вернет сережки! Они шестьдесят золотых стоят.
— Я сказала, не смей! — крикнула Шу, вскочив на ноги. Разноцветные смерчи поднялись вместе с ней, зарычали… — Тигренок не падаль!
Дождь ударил в стекло, башня содрогнулась от близкого грозового разряда. Бален покачнулась, но устояла. А Шу, наконец, разглядела тени под глазами подруги.
— Падаль, — не сдавалась Бален. — Сама же знаешь, что с ним будет, едва Бастерхази до него доберется.
— Не доберется, — отрезала Шу. — Какого ширхаба? Я его отпустила — пусть катится, куда хочет. Но Бастерхази его не получит.
Подруга молча пожала плечами.
— Обойдется. Я не позволю!
— А стоит ли, Шу? — совсем иным голосом спросила Баль. — Ты не сможешь прятать его вечно. И не захочешь.
Шуалейда фыркнула и выставила подбородок. Думать о том, что будет завтра, она не желала — но сегодня проклятый темный шер Тигренка не получит. Ей же ничего не стоит потянуть время хотя бы до завтра. А там, если не совсем тупой троллий дысс, сам найдет способ исчезнуть.
Время тянулось тяжело и медленно. Сначала Шу с Баль «делали из пугала принцессу» — румяна, гирлянда блестящей ерунды, завитые локоны и царственно задранный нос. Потом они чинно завтракали с королем и обсуждали первую для них Большую Охоту. За завтраком последовал визит портных и примерка костюмов для маскарада, посвященного все тому же Согласию Народов Тверди, что и Охота. Улыбаться и шутить с братом, выбирая для Тигренка старинный пиратский наряд, было больно и холодно. Но надо. Внимание Бастерхази то и дело скользило по ней, щекоча и оставляя на языке привкус гари.
Комедия удалась. Никто, даже Кай, не заподозрил обмана. Хотя брат не особенно обращал на нее внимание, занятый мыслями о Таис. Если б Шу могла, посочувствовала ему, а может, надавала по ушам, как дурному щенку: чем ревновать к проходимцу Торрелавьехе и страдать, послал бы невесте букет, спел бы серенаду под балконом. Не родилась еще такая девушка, которая устоит перед серенадой в исполнении короля.
С серенады мысли Шу снова перескочили на Тигренка. Представилось, как они вместе пробираются в сад Альгредо — словно дети, играющие в лесных духов, как Тигренок ласково касается струн Черной шеры…
— Ваше высочество изволит взять эту шляпу? — вырвал ее из грез удивленный голос мадам Антуанетты.