Ночные тени: читать начало книги онлайн

Воцарился покой, который нарушается шумом, даже громом, если перевести в звуки новые чужие и свои запахи.

Голос бортпроводника советует оставлять ремни безопасности застегнутыми на все время полета. Это не проблема. Да и куда здесь пойдешь? Даже у аварийного выхода пассажиры теснятся, как сельди в бочке.

Теперь и я мысленно сдаюсь. Здесь на время всем уготована общая судьба: либо падаешь вместе с остальными, либо покорно летишь вместе с ними дальше. О своей индивидуальности лучше забыть.

Полудрема. Непонятно, где ты сейчас находишься – тут или там. Там – это римская площадь. Ясно, какая именно, но неясно, как ты там очутился. Или мост по пути к Кремлю. Позади отель «Кемпински». Тебе же сказано: не делать без провожатых ни шагу. Вот тебя и отлупили. А ты, болван, еще бросился за ними вдогонку. В результате – сломан нос. Но в самолете твой нос никого не интересует, ни кривой, ни прямой. Каждый поглядывает на свои часы, но они от этого не идут быстрее.

Когда-то я был обычным маленьким мальчиком. Если ты знаешь такого или сам был таким, то поймешь меня. Моим другом был Виннету, моим героем – Сигурд Змееглазый.

Рейс до Гонконга с тремястами двадцатью пассажирами на борту я и вообразить себе не мог, а теперь сам лечу таким рейсом. Я предпочел бы смотреть «Флэш Гордон». Но Висконти уже в могиле, и нет для меня подходящего сериала.

Бабушка улыбается мне. Лицо у нее ласковое, глубокие морщины не делают его менее добрым. Грушевого или малинового? Ее вопрос всякий раз приводил меня в замешательство. Сладкий или очень сладкий, оба газированных лимонада покупались в соседнем магазинчике. У нас в долине такого не было. А у бабушки, которая сама пила только воду, всегда находилась бутылочка лимонада, каждому по вкусу.

Гладкие седые волосы туго зачесаны назад. Пучок на голове совсем маленький, словно ей ничем не хотелось выделяться. Вечный передник, без которого я ее никогда не видел. Цвет темный, черный, но воспоминания бывают обманчивы. Узор точно не помню. Кажется, мелкая вышивка, какую традиционно делают в этих краях на мужских рубахах.

Я не знал ее по-настоящему, только чувствовал. Женщины в горах были тогда молчаливыми, но неизменно добрыми, сердечными. Маленький мальчик, я не мог претендовать на то, чтобы считаться полноценным собеседником, но я чувствовал ее любовь. Она всегда досыта поила меня грушевым лимонадом.

И вот теперь, летя в Гонконг, я вижу, как она выходит ночью из домика, стоящего высоко над деревней. Настроена решительно. В своих туго зашнурованных башмаках она маленькими шагами спускается на берег Руса. То ли идет, то ли парит.

Якоб, ее муж, страдал подагрой, его пальцы были скрючены, во рту – вечная трубка с крышечкой и серебряными звездочками. С тех пор как его похоронили на церковном кладбище, в домике высоко над Маттом стало совсем тихо.

Без пальто, без шали она направляется прямо к ручью. Не знаю, услышала ли она зов ангела. Она никогда ни о чем таком не говорила. Свои страдания прятала глубоко внутри. Она никогда не стала бы обременять ими ребенка вроде меня.

Одинокая, она делает первый шаг в ледяную воду. Пронзительного холода не чувствует. Слишком велико желание смерти. За первым шагом следует второй, пока еще она держится на ногах. Зимой воды в ручье меньше, стремительный поток не сжалился над ней, не увлек за собой покорную жертву. Это ее не удивляет, она изучила повадки горного потока. Почти сотню лет она ходила по его берегу, бросая в воду листики и щепки. Она желает ему силы. Возьми меня с собой, дай погрузиться в тебя, найти избавление.

Не знаю, что она думала на самом деле. Никого рядом не было, она была одинока в ту предрождественскую ночь.

Стужа и вода вместе погасили огонек ее жизни.

И вот теперь я сижу в самолете, понимая: она сделал то, что хотела. Никогда больше она не предложит мне грушевого или малинового лимонада, но не в этом дело. Никогда больше не увидеть мне заботливых глаз, бледного лица с узкими губами, седого пучка волос, костлявых рук, которыми она хотела, но не ни разу не позволила себе погладить маленького мальчика.

В самолете до Гонконга не место нежностям или амурам. Разве что в салоне бизнес-класса, но кому это интересно? Я сижу между двумя тирольскими мастеровыми и проходом, за здоровяком на переднем кресле, каждый вздох которого так вдавливает обеденный столик в мой живот, что хочется вскрикнуть. Лучше уж студеная вода, чем зависание в небесах. Жизнь готовит нам множество испытаний, дома или на чужбине.

Черная мадонна из Айнзидельна, www.wallfahrt-einsiedeln.ch.

Запоздалое признание

Телефонный звонок состоялся в тот же день, когда газета опубликовала сообщение о смерти.

Зал для панихид на кладбище Хёнггерберг был великоват для двух десятков человек, собравшихся попрощаться с покойной. Пастор зачитал ее биографию, полученную от дочери. Урну с пеплом уже захоронили; пастор немного запинался, подбирая слова. Облечь скорбь в достойные фразы трудно. При подготовке к пасторскому служению он уделил недостаточно внимания этому вновь и вновь повторяющемуся ритуалу. Лично он покойную не знал, хотя она и была членом его общины, но как и большинство прихожан, – пассивным. Тем не менее долг пастора состоял в том, чтобы почтить память усопшей, утешить ее близких.

– Пепел к пеплу, прах к праху, – его ровный голос звучал над небольшой группой собравшихся, что должно было воздействовать на их души вроде успокоительного снадобья.

Крупная темноволосая женщина в первом ряду не отрывала от него глаз. Это была дочь покойной, с которой он познакомился лишь после смерти ее матери. Она казалась привлекательной, но от горькой складки ее губ у него пробежал холодок по спине.

В биографии наличествовали очевидные пробелы. Оставалось неясным, откуда у покойной взялась внебрачная дочь. Он внес привычную правку, употребив более политкорректное выражение «мать-одиночка». Это оставляло возможность для предположения, что мать, например, сознательно решила воспитывать дочь самостоятельно. Такое бывает даже без ведома мужчины, мелькнуло у него в голове. Во всяком случае, газеты иногда пишут о «похитительницах семени». Это позволяет изведать радость материнства даже тем женщинам, которые враждебно настроены по отношению к мужчинам. Но пастор тут же себя одернул, ибо отвлекся на неуместные фантазии. Его все чаще отвлекали от проповеди посторонние мысли. Об отце он просто умолчал. Накануне на осторожный вопрос, касающийся этой темы, дочь ответила жестом, приложив палец к губам.

Но все-таки в биографии упоминалось, что покойница несколько лет проработала секретаршей у архитектора. Пастор знал его имя. Он жил в соседнем приходе, ему принадлежал роскошный особняк с виноградником на горе, которая теперь считалась природным заповедником, но в свое время при наличии связей там еще можно было получить разрешение на строительство.

Пастор не знал, а дочь не захотела ему рассказывать, что именно произошло за сорок лет до нынешних похорон. Виолетта, так звали мать, только что вернулась тогда от врача в офис архитектора, на свое рабочее место, но не осталась, как обычно, в приемной, а бросилась к своему шефу.

– Франц, Франц, – прокричала она на бегу, – я беременна, у нас будет ребенок.

Она хотела кинуться ему на шею, однако он, не вставая с кожаного кресла, отъехал на металлических колесиках назад. Он вытянул руки, но не для того, чтобы подхватить ее. Он предостерегающим жестом поднял обе ладони, а поскольку она не сумела своевременно остановиться, грубо толкнул ее в грудь.

– Беременна? – громко прошипел он. – Как ты могла это допустить?