Великая война. 1914–1918: читать начало книги онлайн

Из всего сказанного следует, что 29 июля Россия могла — без ущерба для своей безопасности, без угрозы общему миру и не отказываясь от поддержки Сербии — ограничиться частичной мобилизацией во внутренних регионах страны. Всеобщая мобилизация в империи, включая военные округа, граничащие с Германией, означала большую войну. Эту ужасную перспективу теперь увидели во всех европейских столицах. Те, кто больше всего опасался военных устремлений других — Мольтке, Гетцендсфф, Жоффр, Янушкевич, — сами готовились к войне, чтобы не быть застигнутыми врасплох. Те, кто больше боялся самой войны, искали временные решения. Одним из таких людей был рейхсканцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег. Он уже дал указание немецкому послу в Санкт-Петербурге предупредить министра Сазонова, что мобилизационные мероприятия России вынудят Германию тоже объявить мобилизацию и тогда война в Европе станет почти неизбежной[88]. Кайзер был с ним согласен. Днем 29 июля он отправил телеграмму — на английском языке — своему кузену, русскому царю, убеждая помочь в деле сглаживания тех противоречий, что все еще могут возникнуть. Николай II ответил: «Было бы правильным поручить решение австро-сербской проблемы Гаагской конференции»[89]. Следующее заседание конференции должно было состояться только в 1915 году… Вечером царь получил вторую телеграмму от кайзера. Вильгельм писал: «Полагаю, что Россия вполне могла бы остаться наблюдателем австро-сербского конфликта и не втягивать Европу в самую ужасную войну, которую она когда-либо видела». Он снова предложил стать посредником в переговорах. Получив эту телеграмму, Николай II немедленно телефонировал военному министру и приказал остановить всеобщую мобилизацию — в силе оставался лишь приказ о частичной. Император успел вовремя, поскольку в половине десятого вечера 29 июля начальник квартирмейстерской службы уже прибыл на Центральный телеграф, чтобы лично наблюдать, как приказы будут передавать во все военные округа империи[90].

Отмена всеобщей мобилизации в России была призвана обеспечить ту самую столь необходимую паузу, чтобы выйти из кризиса мирным путем. В начале следующего дня, в четверг 30 июля, Британия, по-прежнему отказывавшаяся прояснить, будет ли она вмешиваться в большую европейскую войну, не оставляла попыток созвать международную конференцию. Готова была согласиться на это только Франция. Германия мобилизацию так и не объявила, хотя австрийские войска выдвигались на марш. Конечно, немецкие военачальники чрезвычайно встревожились. Военный министр Германии генерал Эрих фон Фалькенхайн считал частичную мобилизацию в России такой же угрозой, как и полную, — она давала русским преимущество, нарушавшее точные временные расчеты плана Шлифена. Фалькенхайн ратовал за то, чтобы сразу объявить мобилизацию, но Бетман-Гольвег возражал. Рейхсканцлер все еще надеялся, что Берхтольд напрямую свяжется с русскими и сможет убедить их отнестись к выступлению против Сербии как к локальному конфликту. Начальник Генерального штаба Мольтке был менее воинственным, чем военный министр, но настаивал на введении Kriegsgefahrzustand, что соответствовало бы подготовительным мероприятиям русских. В час дня Бетман-Гольвег проводил совещание, на котором присутствовали Мольтке, Фалькенхайн и морской министр адмирал Тирпиц. Начальнику Генерального штаба не удалось настоять на своем, однако пришедшие вскоре после этого в Генеральный штаб новости встревожили Мольтке до такой степени, что он решил любым способом добиться немедленной всеобщей мобилизации. Австрийский офицер связи сообщил ему, что действия против Сербии будут вести «минимальная балканская группа» и «эшелон Б», и Мольтке понял, что в случае начала большой войны восточная граница Германии останется незащищенной. Альбертини пишет об этом так: «Рейх нуждался в сорока австро-венгерские дивизиях (в австрийской Польше), готовых к наступлению, а получал лишь двадцать пять дивизий, занимающих оборону»[91]. Мольтке высказал свое крайнее недовольство австрийскому военному атташе и в тот же вечер отправил депешу коллеге — начальнику австрийского Генерального штаба Конраду фон Гетцендорфу: «Главное — противостоять русской угрозе. Немедленно мобилизуйте свою армию против России. Германия не замедлит сделать то же самое».

Даже с учетом того, что Германия — страна традиционно милитаризованная, Мольтке существенно превысил свои полномочия. Его самоуправство выглядит тем более неприемлемым, если вспомнить, что кайзер и рейхсканцлер все еще стремились убедить Австрию локализовать войну против Сербии и ограничить ее цели. У всех на устах были слова: «Остановиться в Белграде». Когда следующим утром, в пятницу 31 июля, телеграмму, о которой речь шла выше, увидел Берхтольд, он очень удивился: «Как странно!.. Кто руководит правительством, Мольтке или Бетман-Гольвег?» Тем не менее он воспользовался ситуацией. Министр иностранных дел сказал начальнику Генерального штаба: «У меня уж было сложилось впечатление, что Германия останется в тени, но эта депеша свидетельствует об обратном. Мы должны действовать»[92]. Вскоре на столе императора Франца Иосифа лежал указ о всеобщей мобилизации. После полудня документ был подписан и немедленно обнародован.

Известие об этом могло бы заставить русского царя изменить решение об отмене всеобщей мобилизации, принятое вечером 29 июля. Однако этот вопрос и так уже был согласован. В четверг 30 июля Сазонов, Сухомлинов и Янушкевич — министр иностранных дел, военный министр и начальник Генерального штаба — весь день слали Николаю II донесения, полные опасений, что перевод русской армии на военное положение займет намного больше времени, чем понадобится Австро-Венгрии и Германии.

Николай отдыхал в своей летней резиденции в Петергофе — плавал, играл в теннис и лелеял надежды на мир, рассчитывая на добрую волю своего кузена Вилли. Днем Сазонов поехал в Петергоф — он считал, что необходима личная встреча с императором. Николай был взволнован — утром он принял французского посла Палеолога. Дипломат, похоже, уже считал войну между Францией и Германией неизбежной и стремился заручиться обещанием России поддержать в этом случае его страну до того, как начнутся боевые действия[93]. У российского министра иностранных дел имелись и другие резоны кроме обязательств перед Францией: Сазонова заботило, что, если Россия потеряет свое доминирующее влияние на Балканах, этим воспользуются турки и попытаются перекрыть ей пролив Босфор, который обеспечивал русским кораблям выход из Черного моря в Средиземное, а также на океанские просторы. Днем в четверг 30 июля министр иностранных дел поделился всеми своими опасениями с императором. Присутствовавший при разговоре генерал-адъютант Илья Татищев, личный представитель царя при кайзере, заметил: «Да, это трудный вопрос». — «Я его решу», — ответил Николай[94]. Решал он недолго. Очень скоро Сазонов телефонировал Янушкевичу и сказал, что император подписал приказ о всеобщей мобилизации. «Теперь можете разбить свой аппарат», — сказал в заключение министр иностранных дел. Дело в том, что начальник Генерального штаба грозился разбить телефон, когда в следующий раз получит приказ о всеобщей мобилизации, чтобы опять не услышать о его отмене. Янушкевич поклялся, что станет недоступным, а процесс в это время не только начнется, но и дойдет до того, что повернуть обратно станет невозможно.

Час пробил. В тот же вечер объявления с указом о мобилизации появились на улицах Санкт-Петербурга и всех остальных российских городов. Резервистам было предписано явиться на сборные пункты на следующий день, в пятницу 31 июля. По каким-то до сих пор неизвестным причинам официальное сообщение о том, что было известно каждому русскому человеку, достигло Лондона и Парижа только вечером того же дня. Британский посол не спешил воспользоваться телеграфом, а телеграмма Палеолога почему-то задержалась… Немцы оказались проинформированы, что называется, вовремя. Они все знали уже в пятницу утром. В 10:20 в Берлин поступила телеграмма от немецкого посла в Российской империи графа Фридриха фон Пурталеса: «Первый день полной мобилизации русской армии — 31 июля»[95]. Именно этого ждал Мольтке. Теперь будет получено разрешение, необходимое для принятия превентивных мер, которые он считал жизненно важными. Бетман-Гольвег ожидал совсем других новостей… Вплоть до получения телеграммы он сохранял надежду, что Австрию удастся склонить к прямым переговорам с Россией и Россия в конечном счете признает войну против Сербии локальной. Теперь этого уже не будет. В 12:30 пришло известие о всеобщей мобилизации в Австрии. Настал черед действовать немцам. Еще через полчаса Германия объявила состояние угрозы военной опасности.

Данное состояние являлось внутренней мерой, не включающей мобилизацию. Тем не менее с учетом того, что Россия и Австрия уже приводили свои армии в боевую готовность, немцы пришли к выводу, что тоже объявят мобилизацию, если русские не отменят свою. Ультиматум с этим условием был отправлен днем 31 июля, в начале четвертого, — в Санкт-Петербург и Париж. В каждом содержалась следующая фраза: «[Германия] объявит мобилизацию, если Россия не отменит все военные мероприятия, направленные против нас и Австро-Венгрии». От России в течение 12 часов требовали получения твердых гарантий относительно этого, а французов предупреждали, что мобилизация неизбежно означает войну, и предлагали в течение 18 часов объявить о нейтралитете в русско-германском военном конфликте[96].

Таким образом, полдень 31 июля стал кульминацией кризиса, который начался 34 днями раньше убийством в Сараеве наследника австро-венгерского престола. Реальная продолжительность коллапса была гораздо меньше. С террористического акта, 28 июня, до завершения австрийского расследования и признания заговорщиков, 2 июля, прошло всего пять дней. Австрийцы могли бы решиться действовать сразу и сделать это в одностороннем порядке — не отыскивая себе союзников, и тогда вмешательство России, всегда благоволившей к сербам, стало бы маловероятным. Вместо этого Австрия добивалась поддержки Германии, которую получила 5 июля, через восемь дней после убийства Франца Фердинанда и его супруги. Далее последовала пауза, длившаяся 19 дней, — австрийцы ждали окончания государственного визита французского президента в Российскую империю. Таким образом, реальное начало кризиса можно датировать днем появления австрийской ноты Сербии, в которой устанавливалось время ответа (48 часов), то есть 24 июля. По истечении этого срока, в субботу 25 июля, дипломатическая конфронтация внезапно превратилась в военный кризис. Такое развитие событий оказалось неожиданным для всех сторон. Австрия действительно хотела наказать Сербию, но только Сербию и никого другого. Германия желала дипломатического успеха, который поддержал бы престиж ее союзницы Австрии в глазах всей Европы, но не войны. Россия тоже воевать не собиралась, но не учла, что ее поддержка Сербии не просто усилит опасность вооруженного конфликта, а сделает его неизбежным.

30 июля, через 33 дня после убийств в Сараеве, Австрия находилась в состоянии войны с Сербией, но пока не предприняла никаких конкретных действий. Всеобщую мобилизацию она объявила, но войска на границе с Россией не сосредоточивала. Россия, в свою очередь, объявила частичную мобилизацию, но конкретного врага у нее не было. В Германии кайзер и рейхсканцлер все еще верили, что Российская и Австро-Венгерская империи могут договориться и отменить мобилизацию, хотя начальник немецкого Генерального штаба уже настаивал на том, чтобы вооруженные силы были отмобилизованы. Франция не заявляла о приведении своей армии в боевую готовность, но все больше опасалась действий Германии. Британия, осознавшая реальную угрозу кризиса только в субботу 25 июля, в четверг 30 июля все еще надеялась, что Россия смирится с тем, что Австрия покарает Сербию, но знала, что Францию в беде не оставит.

Именно события 31 июля — распространение новости о всеобщей мобилизации в России и немецкий ультиматум России и Франции — поставили Европу на грань войны. На следующий день, 1 августа, 35-й после террористического акта в Сараеве, должна была начаться мобилизация в Германии против России, что, как говорилось в немецком ультиматуме Франции, сделало бы войну неизбежной. Отозвать ультиматум Германия не могла — великие державы так не поступают, а Россия по той же причине не имела возможности согласиться с выдвинутыми ей условиями. Согласно условиям франко-русского союза — конвенции 1892 года, обе страны должны были объявить мобилизацию в случае нападения Германии на одну из них и вести войну как союзницы.

31 июля, по мере того как истекало указанное в ультиматуме время — 12 часов на ответ для России и 18 часов для Франции, — потенциальные противники были на волосок от войны, но надежда еще оставалась. Строго говоря, конвенция, подписанная Францией и Россией, условием войны против Германии ставила ее нападение на кого-нибудь из них. А Германия всего лишь объявила о переходе своих вооруженных сил на военное положение. Даже объявление войны, но без реальных боевых действий, не давало оснований вводить положения конвенции 1892 года в действие. Тем не менее французы понимали: мобилизация немецкой армии означает, что вскоре последует объявление войны России, а в начале XX века ситуация, когда великая держава в таком случае не начинала боевые действия, выглядела маловероятной. 12 часов, отведенные Германией Российской империи на принятие ультиматума, были последними, когда мир все еще можно было сохранить. У Франции, правда, времени было меньше. Барон Вильгельм фон Шен, немецкий посол в Париже, который в шесть часов вечера в пятницу 31 июля приехал во французское Министерство иностранных дел, чтобы сообщить об ультиматуме России, точно не знал, когда начинается и заканчивается отсчет отведенного на ответ времени (с полуночи до полудня следующего дня), однако это уже не имело особого значения. Война грозила разразиться уже через полдня[97].

По крайней мере, так 31 июля считали французские генералы. Известия, точные или преувеличенные, о немецких военных приготовлениях взволновали даже Жоффра, считавшегося воплощением невозмутимости. Страх потерять преимущество овладел им точно так же, как Янушкевичем 29 июля и Мольтке 30 июля. Начальник французского Генерального штаба опасался, что немецкие войска скрытно развернутся на своих позициях, а его солдаты будут все еще в казармах, что немецкие резервисты прибудут на сборные пункты, а французские еще не выйдут из дома. Днем в пятницу 31 июля Жоффр вручил военному министру Мессими короткую записку, которая лучше любого другого документа иллюстрирует июльский кризис 1914 года и мышление военачальников того времени.

Этим же вечером Жоффр официально обратился к президенту с просьбой немедленно подписать указ о всеобщей мобилизации. Утром это предложение обсудил кабинет министров, и в 16:00 было определено время начала призыва резервистов из запаса — 2 августа.

Французы надеялись отсрочить объявление о мобилизации до того, как поступит информация, что Германия приводит армию в боевую готовность, чтобы избежать каких бы то ни было обвинений в провокации, но, несмотря на то что французский указ предшествовал немецкому, о провокации не могло быть и речи, поскольку разница во времени между их подписанием составила всего час. Еще через два часа посол Германии в Российской империи вручил министру иностранных дел Сазонову ноту с объявлением войны России. Это произошло в субботу 1 августа, в начале восьмого вечера по местному времени. Разговор был очень эмоциональным, с взаимными обвинениями, упреками и сожалениями, а затем объятиями и слезами. Из кабинета Сазонова Пурталес вышел пошатываясь[99].

Впрочем, непоправимое еще не произошло. Николай II по-прежнему надеялся, что войну можно предотвратить. Он только что получил телеграмму от кузена, умолявшего не пересекать границу с Германией. В то же время кайзер, уповая на то, что Британия сохранит нейтралитет, если Франция не подвергнется нападению, приказал Мольтке отказаться от плана Шлифена и направить войска не на запад, а на восток. Ошеломленный начальник Генерального штаба объяснил, что на разработку новой диспозиции потребуется не меньше года, и Вильгельм II ограничился тем, что запретил своей армии вторгаться в Люксембург, что являлось необходимым условием плана Шлифена[100]. Между тем французский посол Поль Камбон в Великобритании в это воскресенье, 1 августа, пребывал в отчаянии: Лондон отказался прояснить свою точку зрения. На протяжении всего кризиса Британия придерживалась мнения, что все противоречия разрешат прямые переговоры между вовлеченными в конфликт сторонами, как это бывало прежде. Не связанное договорами ни с одной из великих держав, Соединенное Королевство скрывало свои намерения от всех, в том числе и от Франции. Французы между тем требовали ясности. Заявит ли Британия о своей безоговорочной поддержке им и если заявит, то когда и при каких условиях? Британцы и сами этого не знали… Всю субботу, а также воскресенье 2 августа кабинет министров обсуждал план действий. Международный договор 1839 года, гарантирующий нейтралитет Бельгии, предусматривал вступление в войну, однако этот нейтралитет еще не был нарушен. Правительство не могло дать четкого ответа ни Франции, ни Германии, которая потребовала прояснить британскую позицию еще 29 июля. Тем не менее предупредительные меры были приняты: флот привели в боевую готовность, а Францию тайно заверили, что военно-морские силы прикроют их берег Ла-Манша, но этим кабинет министров и ограничился.

2 августа Германия предъявила еще один ультиматум, на этот раз Бельгии, потребовав разрешения пропустить немецкие войска через свою территорию, а также вести на ней операции против Франции. В противном случае Бельгия будет рассматриваться как вражеское государство. Срок ультиматума истекал через 24 часа. Утром 3 августа Бельгия его отвергла.

В этот же день Германия, заявив о нарушении границы французским аэропланом, объявила войну Франции. Ультиматум Бельгии — в Лондоне решили наконец, что это причина для объявления войны, — приблизил неизбежное. Во вторник 4 августа Британия направила Германии свой ультиматум, потребовав прекратить уже начавшиеся военные действия против Бельгии. Срок ответа истекал в полночь. Его не последовало ни в это время, ни позже, и Британия объявила войну Германии.

Мировой пожар разгорался быстро. Правда, Австрия объявила войну России только 6 августа, а неделю спустя все еще не воевала с Британией и Францией. Они сами объявили ей войну — Франция 11 августа, а Британия днем позже. Только Италия, которая была членом Тройственного союза наряду с Австро-Венгрией и Германией, решила, исходя из оборонительного характера договора, заявить о нейтралитете.

О сербах, спровоцировавших кризис, все забыли. Война пришла в их маленькое королевство только через 14 месяцев.

Глава четвертая.

Пограничное сражение и битва на Марне

Государственные деятели были исполнены мрачных предчувствий относительно того, что ждет их страны, но жители Берлина, Вены, Парижа, Санкт-Петербурга и Лондона встретили объявление войны с огромным энтузиазмом. Улицы столиц и других городов заполнили люди — кругом звучали патриотические выкрики и песни. Посол Франции в Российской империи Морис Палеолог, вернувшись с площади перед Зимним дворцом, записал свои впечатления. «Собралась огромная толпа с флагами, лозунгами, иконами и портретами царя. На балконе появился император. Вся толпа разом опустилась на колени и запела национальный гимн. В тот момент для тысяч коленопреклоненных людей помазанник Божий был военным, политическим и религиозным лидером своего народа, абсолютным властителем их душ и тел»[101]. Это произошло 2 августа. Днем раньше такая же толпа собралась на Одеонплац в Мюнхене, столице немецкого королевства Бавария, чтобы услышать указ о мобилизации. В толпе был и Адольф Гитлер. Впоследствии руководитель Третьего рейха напишет: «Я нисколько не стыдился того, что был захвачен всеобщим энтузиазмом… встал на колени и от всего сердца поблагодарил небеса за то, что мне довелось жить в такое время»[102]. В Берлине с балкона своего дворца к взволнованным людям обратился кайзер, одетый в армейскую полевую форму: «Для Германии настал судьбоносный час. Окружающие нас со всех сторон завистники вынуждают нас защищаться. Нам пришлось взять в руки меч… Я призываю вас всех идти в церковь, преклонить там колени и молиться Господу, чтобы Он помог нашей доблестной армии»[103]. В берлинском соборе огромная толпа декламировала псалмы царя Давида, а в синагоге на Ораниенштрассе раввин молился о победе.

5 августа, на следующий день после того, как Британия объявила войну Германии, сцены ликования можно было увидеть в Лондоне. В Париже люди собирались на вокзалах, чтобы проводить мобилизованных резервистов. Вот как об этом вспоминал французский пехотный офицер:

Большинству резервистов повестка присоединиться к тем, кто был уже в пути, придет совсем скоро. Те, кого еще не призвали, приводили свои дела в порядок. Во многих армиях день перед назначенным сроком призыва считался свободным — можно было попрощаться с родными, друзьями и товарищами по работе.

На сборных пунктах было очень оживленно. Вот как описывает это знаменитый британский историк Ричард Кобб:

Немецкий офицер запаса, оказавшийся в это время по делам в Антверпене, описывал процедуру призыва более прозаично. Согласно мобилизационному предписанию ему надлежало явиться в ближайшую артиллерийскую часть на второй день после объявления мобилизации.

В первую неделю августа по всей Европе действительно были мобилизованы сотни тысяч лошадей. Даже в Британии их рекрутировали 165.000 — для кавалерии и в качестве тягловой силы для артиллерии и обозов. Австрийская армия мобилизовала 600.000 лошадей, немецкая 750.000, а русская — в ее состав входили 24 кавалерийские дивизии — больше 1.000.000[107]. В том, что касалось лошадей, армии 1914 года мало чем отличались от наполеоновской. По расчетам штабных офицеров, на каждых трех солдат должна была приходиться одна лошадь. Вальтер Блюм, резервист 12-го Бранденбургского гренадерского полка, писал, что при мобилизации из Штутгарта взял для своих двух лошадей не меньше багажа, чем для себя: «… мой чемодан, мой коричневый вещмешок и два ящика упряжи… со специальными красными отметками «Военный груз. Срочно». Все это было заранее отправлено поездом в Мец, на границу с Францией.

Поезда запомнились всем, кто отправлялся в это время на войну. Железнодорожный отдел немецкого Генерального штаба составил на период мобилизации расписание движения 11.000 поездов, и со 2 по 18 августа по мосту «Гогенцоллерн» через Рейн прошли 2150 составов, по 54 вагона в каждом[108]. Главные железнодорожные компании Франции — Nord, Est, Ouest, PLM, РОМ — с мая 1912 года имели мобилизационный план на 7000 составов. Многие из них еще до начала войны переместили к узлам погрузки.

Без дела поезда стояли недолго. Вскоре они тронулись с места, заполненные сотнями тысяч молодых людей. Составы шли к границе со скоростью от 15 до 30 километров в час, нередко надолго останавливаясь. Многие подготовленные к их приему приграничные станции представляли собой сонные деревни, где в мирное время платформы были слишком велики для тоненького ручейка пассажиров. Фотографии, сделанные в начале августа 1914 года, — одно из самых сильных из дошедших до нас свидетельств тех событий: надписи мелом на вагонах — Ausflug nach Paris и À Berlin, в окнах — восторженные молодые лица над расстегнутыми воротниками мундиров. Снимки черно-белые, а мундиры были цвета хаки, серые, грязно-зеленые и темно-синие.

Это был месяц сбора урожая, и лица сияли на ярком солнце — улыбки, гримасы безмолвных криков, неуловимо хорошее настроение, освобождение от рутины. Отъезд в действующую армию везде воспринимался как праздник. Жены и возлюбленные в длинных юбках и белых блузках, взявшись под руки, шли на вокзалы за колоннами своих мужчин, четко печатающих шаг. Немцы отправлялись на войну с цветами в дулах винтовок или между верхними пуговицами мундиров. Французы маршировали сомкнутыми рядами, немного горбясь под тяжестью громадных ранцев, прокладывая себе дорогу среди наводнивших улицы толп. Одна из фотографий Парижа той первой недели августа запечатлела младшего командира, который пятясь шел впереди своего подразделения и, словно дирижер, размахивал руками, помогая держать строй на булыжниках мостовой. И немцам, и французам не терпелось оказаться на фронте и прицелиться из оружия[110]. Невидимый оркестр, по всей видимости, играл марш. «Походную песню» или «Самбра и Мёз»?.. У русских впереди колонн шли священники с иконами, а австрийцы славили Франца Иосифа — монарх был символом единства их пока еще многонациональной империи. Во всех странах мобилизация вызвала смятение — общество перестраивалось на военный лад. Самой подготовленной к войне оказалась британская армия. Она могла развернуться очень быстро. Вот что писал 5 августа X. В. Соейр из 1-й пехотной бригады, формировавшейся в Колчестере: «Казармы уже заполнены резервистами, хотя многие еще в гражданской одежде, и они продолжают прибывать почти с каждым поездом. Форму, ботинки и амуницию выдают без промедления, заминки случаются редко. Мне запомнился один мужчина, наверняка весивший больше ста килограммов… Резервистам, оставившим уютные дома и хорошую работу, было тяжело привыкать к новым реалиям жизни, в частности к грубому обмундированию и тяжелой обуви»[111].

Гражданскую одежду резервисты отправляли родным посылками. Один из них, по фамилии Шоу, впоследствии писал: «Я упаковывал свой темно-зеленый костюм и вдруг подумал, что, возможно, мне уже никогда не придется его надеть…»[112]

[88] См.: Edmonds J. A Short History of World War One. Oxford, 1951. P. 130–133.

[89] Albertini, II. P. 491.

[90] Cм.: Albertini, II. P. 555.

[91] Albertini, II. P. 557.

[92] Jannon. P. 220.

[93] См.: Albertini, II. P. 674.

[94] См.: Jannon. Р. 239.

[95] Albertini, II. P. 572.

[96] См.: Albertini, III. P. 31.

[97] Albertini, III. P. 40.

[99] Ibid. P. 69, 70.

[100] См.: Albertini III. P. 183.

[101] Paléologue М. An Ambassador's Memoirs, I. London, 1923. P. 52.

[102] Bullock. Hitler. P. 45.

[103] Moyer L. Victory Must Be Ours. London, 1995. P. 72, 73.

[107] См.: Bucholz. P. 163.

[108] См.: Bucholz. Р. 278.

[110] См.: Vansittart Р. Voices from the Great War. London, 1981. P. 25.

[111] Macdonald L. 1914: The Days of Hope. London, 1987. P. 54.

[112] Ibid. P. 55.