Мой нежный и ласковый зверь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В общем я никогда не думал, что могу обмануться в таких делах, и вот не просто обманулся, а форменным образом обмишулился. Было от чего уязвиться. Что же касается досады, то для нее имелись причины чисто житейского свойства.

Не все равно, кого держать в городской квартире — кота или кошку. С кота взятки гладки, нагулялся и пришел, и никакого «хвоста» за собой. А кошка рано или поздно принесет котят, и тут целая проблема — котят надо вырастить минимум до двух месяцев, а потом пристроить в хорошие руки, что совсем не просто. Впрочем, эти сложности существуют далеко не для всех. Многие не видят ничего противоестественного в том, чтобы сразу отделаться от приплода. Подумаешь, котята! Сгребай всех в кучу да спускай в унитаз. И понять ничего не успеют. А не хочешь грех на душу брать — свези кошку в ветлечебницу и сделай укол, чтобы больше не котилась. Гуманно, по-современному.

Не знаю, для кого как, а по мне, что то, что другое — варварство. Лучше уж никого не брать в дом, чем потом отделываться от хлопот всеми правдами и неправдами. Для меня эти хлопоты начинались с появления в квартире котенка; в дальнейшем, поскольку перспектива заиметь котят обозначилась совершенно четко, всякие сложности могли только усугубиться, но разве это повод для переживаний? Ну будут котята, ну и что? И пусть себе растут на здоровье. А подрастут — найду куда пристроить, не может быть, чтобы не нашлось желающих обзавестись живностью.

Впрочем, загадывать об этом было рано, сначала надо было, как говорится, дожить до тех времен, однако мимолетное неудовольствие от того, что все получается не так складно, как хотелось бы, проскользнуло в душе, и я сказал кошечке с укоризной:

— Эх ты, коня!

И сам удивился неожиданно вырвавшемуся слову. Что это за слово и почему оно вдруг возникло у меня в голове, я не знаю и думаю, что его нет ни в одном словаре. Но, выскочив случайно, оно вдруг стало живым, конкретным понятием, именем собственным. А что, подумал я, чем Коня хуже Мурки? Ничем, и уж во всяком случае можно быть уверенным, что другой кошки с таким именем не найдется.

Закончив процедуру, я застелил стул старым полотенцем и, положив на него Коню, принес из прихожей молоко и мясо, к которым Коня так и не притронулась даже и ночью. Мне хотелось, чтобы она поела хотя бы немного, поскольку на нее было тяжело смотреть — кожа да кости. Но она, как и накануне, не обратила на еду никакого внимания. По всему было видно, что ей хочется только одного — чтобы к ней не приставали, и я удалился на свою территорию, не настаивая ни на чем.

3

Коня выздоравливала, хотя первые четыре дня пролежала пластом. Я каждый день приходил к ней, осматривал искусанные лапы и старался пробудить у нее интерес к еде, но это мне удалось сделать лишь на пятый день, когда Коня, словно бы вспомнив, что на свете существует еда, вылакала целое блюдечко молока. Пользуясь моментом, я подсунул ей заодно и мяса, но она лишь понюхала его и отвернулась. Ничего, подумал я, раз прорезался вкус к молоку, скоро дело дойдет и до мяса.

И действительно: на следующий день Коня поела и мяса, а ночью, впервые за все дни, слезла со стула. Я еще не спал и, услышав царапанье, зажег настольную лампу. Полоса света, как ковровая дорожка, протянулась из открытой двери в смежную комнату, и на этой «дорожке» я увидел Коню, еле-еле ковыляющую в направлении прихожей. Слезть в таком состоянии со стула ее могло заставить лишь одно — потребность справить нужду, и я только теперь спохватился, что, занятый одним — лечением, совершенно забыл о другом, о том, чтобы заранее принести для Кони песка. Бежать за ним на улицу среди ночи было глупо, да и некогда — Коня уже искала местечко, где бы присесть. Единственное, что я успел сделать, — это постелить ей газету.

Конечно, этот прием можно было использовать и в дальнейшем, ведь многие, кто держит кошек, приучают их ходить на газету, но мне почему-то всегда больше нравился песок, и я решил не изменять своему правилу и в этот раз.

С песочницей дело решилось просто: опыт подсказывал, что лучше противня ничего не придумаешь, тем более что в плите их два, и один можно изъять без всякого ущерба для хозяйства. Хуже оборачивалось дело с песком. Стояла середина октября, через неделю-другую мог выпасть снег, и уж тут песочком не разживешься. Значит, выход один — сделать запас на зиму. А это значит — на полгода, до мая.

Сколько надо песка котенку? Две-три горсти на день. Вроде немного, но ведь таких дней до весны набиралось целых сто восемьдесят, и две-три горсти превращались, таким образом, в целую кучу песка, которую при всем желании не заготовишь. Точнее — не поместишь в городской квартире.

Но хоть сколько-то надо было запасти, тем более что подходящая емкость для этого у меня имелась — картонный ящик из-под телевизора, стоявший без всякого употребления на балконе. Там, кстати, я решил поставить и противень, поскольку песок, выставленный пусть и в укромном уголке, но непосредственно в квартире, всегда является для котят великим соблазном. Песочница как бы провоцирует их: натыкаясь на нее, они не упускают случая лишний раз «отметиться», хотя у них и не было никаких позывов. Просто они не могут равнодушно пройти мимо песка, как собаки мимо столбика.

Понятно, что при таком раскладе иной раз приходится менять песок раза два на день; выставив же противень на балкон, оставалось лишь приучить Коню проситься туда. Она оказалась понятливой и вскоре в случае надобности уже не искала, где бы присесть, а ковыляла прямехонько к балконной двери. Уходя из дома, я вносил противень в прихожую, возвращаясь — водворял на прежнее место, и этот «челночный» метод прижился в нашей практике наилучшим образом.

4

Появление Кони должно было волей-неволей изменить мою жизнь, и это прежде всего касалось ее оседлости — с котенком, да вдобавок больным, приходилось думать не о разъездах, а о том, как бы лишний день побыть дома. Но как побудешь? Не скажешь же, что не можешь поехать в командировку лишь потому, что не с кем оставить котенка? Заяви я такое — на меня воззрились бы как на чудака, чтобы не сказать хуже.

По счастью, мне не требовалось делать никаких заявлений. Говоря высоким «штилем», я еще не успел стряхнуть с себя пыль дорог, поскольку лишь недавно вернулся из поездки, и у меня было как минимум два месяца, чтобы сидеть дома и отписываться. Для начала это было просто роскошно: за два месяца Коня должна была окончательно выздороветь и прижиться в доме, а как там будет дальше — об этом я пока не загадывал.

А между тем дела у Кони шли неважно. То ли из-за инфекции, то ли по какой другой причине, но раны никак не заживали, постоянно гноились, и мне приходилось каждый день обрабатывать их. Это растянулось на целый месяц, и только после ноябрьских праздников началось быстрое заживление. Однако одно место, величиной с трехкопеечную монету, еще долго не затягивалось и кровоточило, но в конце концов зарубцевалось и оно. Коня перестала хромать, и, глядя, как она на глазах выправляется, я вспоминал ее такой, какой она была в тот злосчастный для нее вечер, и радовался, что сделал доброе дело. Не выбеги я тогда на улицу — Коня вряд ли осталась бы живой. А если б по случайности и осталась, то наверняка коротала бы свой век калекой.

У меня же, в хороших условиях и при уходе, она из бездомного заморыша стала очень быстро превращаться в красивое, грациозное животное. Во время болезни евшая помалу и нехотя, она теперь словно бы наверстывала упущенное. Каждое утро я давал ей целое чайное блюдце вареной рыбы, и Коня съедала все без остатка, но уже через два-три часа была не прочь опять угоститься.

Тут, видно, сказывался и возраст Кони. Четыре месяца — самый рост для кошки, и я не боялся перекормить Коню, зная по прошлому опыту: через месяц-другой она, как говорится, съест свое и войдет в норму. И даже начнет привередничать, и еще придется упрашивать ее есть.

Так, собственно, и вышло. Скоро Коня довольствовалась уже половиной порции, причем изменилась сама манера ее еды. Если раньше она ела с торопливой жадностью, почти не разжевывая куски, то теперь от этой торопливости не осталось и следа. Теперь, прежде чем начать есть, Коня обнюхивала еду и, выбрав по каким-то ей известным признакам нужный кусок, жевала его тщательно и не спеша. Съев два-три куска, уходила из кухни и долго облизывалась и умывалась, словно после обильной трапезы. Блюдечко рыбы, которое еще недавно Коня съедала в один прием, теперь растягивалось на целый день, но это самоограничение никак не отражалось на внешнем виде Кони.

Залечив ей ноги, я вымыл ее и расчесал щеткой шерсть. Хорошая пища придала ей упругость и блеск, которые бывают только у здоровых и сытых животных. Окраска у Кони оказалась четырехцветной — по всей ее шкурке симметрично чередовались серые, рыжие и белые полосы, а вдоль спины проходил широкий черный «ремень». Темным же был и хвост, кстати, очень толстый, если можно так сказать о хвосте, и он придавал всему облику Кони особую красоту. А вообще-то такой хвост — один из главных признаков хорошего здоровья. Недаром бытует поговорка «держи хвост трубой», то есть не унывай, не теряй формы.

В квартире Коня освоилась очень быстро, вход ей был разрешен всюду, но она никогда не злоупотребляла таким доверием и не шастала по кухонному столу. Я мог оставить на нем какие угодно продукты и не бояться, что они будут утащены и съедены. Даже ночью, когда большинство кошек любит похозяйничать в запретных местах, Коня не изменяла своему правилу. А ведь я не приучал ее к нему, она выработала его сама, из своего внутреннего благородства, хотя была обыкновенной беспризорной кошкой, которую суровая действительность с малолетства приучает к шкодливости и вороватости.

Слов нет, такое качество в кошке встретишь не часто, и я по достоинству ценил его, но удивительнее было другое — необычная привязанность, можно сказать, обожание, с каким Коня относилась ко мне. Это обнаружилось, едва лишь она выздоровела и начала ходить. Еще прихрамывая, она сопровождала меня по пятам из комнаты в комнату, а стоило мне только сесть или лечь — устраивалась на коленях или на груди и терлась мордочкой о мой подбородок, громко мурлыкая и заглядывая мне в глаза.

Обожание приятно всем, но Коня готова была обожать меня с утра до вечера, и это уже перехлестывало всякие рамки. Я не мог постоянно заниматься Коней, как бы хорошо ни относился к ней, мне надо было работать, но, едва я садился за машинку, как Коня вспрыгивала мне на колени и начинала изливать свою нежность. Я опускал ее на пол, относил в другую комнату, но она упорно возвращалась и снова лезла ко мне. Я пробовал закрывать дверь в комнату, но Коня мяукала и скреблась за дверью, и мне было не до работы.

Не зная, как избавиться от неожиданного обожания, я однажды посадил Коню на стол рядом с машинкой, ничуть при этом не надеясь, что это место ей понравится. Но — вот кошачьи причуды! — все получилось как раз наоборот. Коня, облюбовав стопку бумаги, улеглась на ней, а я застучал по клавишам, твердо уверенный, что машинного металлического стука Коня не вынесет. Отнюдь! Она, будто и не слыша трескотни, уютно лежала на бумаге и посматривала на меня прищуренными зеленоватыми глазами. А вскоре, свернувшись в клубок, сладко посапывала, не обращая внимания на то, что у нее над ухом безостановочно работает пишущая машинка.

С того дня так и повелось: едва я садился за работу, как Коня вспрыгивала на стол, занимала свое место на груде бумаги и принималась щуриться на меня, пока в конце концов не засыпала. Удивительно, что этот сон под стук машинки был безмятежен и крепок, но стоило мне прекратить работу и уйти в другую комнату, и Коня тотчас просыпалась и бежала ко мне. Чем было объяснить такую привязанность, такое необоримое ее желание находиться обязательно при мне? Может быть, благодарностью за спасение и уход?..

5