— Теперь есть. Она — дитя любви.
— Нагулял где-то.
— Не будь идиотом.
— У него есть дочь?
— Да, Касс, да. У него есть дочь. Два года назад она подала в суд для установления отцовства. Этот придурок отказался признать, что она его. Поэтому она подала на него в суд, сделала анализ ДНК и бинго.
— Интригующе.
Я провел пальцем по экрану своего телефона, изучая ее розовые губы уже с другим интересом, нежели несколько минут назад.
Обычно я выбирал гламурных дам, а не малолеток с глазами как у лани. Если в нашем городе и было кого-то в избытке, так это скучающих домохозяек, вышедших замуж за техномагнатов и врачей, которые проводили слишком много времени на работе. Всегда одно и то же.
Молодая и сладкая Рейн источала радость. Ее сияние согревало меня сквозь фотографию, как будто солнце било в лицо. Как вообще кто-то может испытывать такое счастье?
— Не знаю, серьезно ли ты, но да. Он заставил ее отказаться от иска, пообещав оплатить ее обучение в колледже, если она будет жить с ним в течение трех лет.
— Трогательно, — я направился к двери. — Дай угадаю. Она на кокаине.
— Может быть, ты перестанешь быть таким осуждающим ослом?
— Отлично, — отрезал я. — Я выполню эту работу.
— Я договорился о встрече. Не заставляй меня сожалеть об этом, — в его голосе прозвучала тревога.
— Не волнуйся. Буду паинькой, — закончил я разговор.
Клиенты были под запретом, но это — дочь Монтгомери. Я бы защитил и приручил ее. Что ж ему предстоит увидеть, как я заявлю права на эти притягательные губы, если прежде не успеет вышвырнуть меня из своего дома.
Трахнув его дочь, я не отомщу по полной, но будет все равно здорово.
Мой рот растянулся в настоящей улыбке впервые за несколько дней. Черт возьми, это отличная возможность.
***
Туман окутывал улицы, когда я прибыл в шикарный район города — Рейн жила со своим дерьмовым папашей в Пресидио-Хайтс. Здесь жили неприлично богатые люди Сан-Франциско. Дома стоимостью в пять миллионов долларов теснились бок о бок.
Дом Монтгомери не был похож ни на что в этом квартале, и я не удивился бы, если бы соседи подали на него в суд на это чудовищное произведение современной архитектуры. Он возвышался над своими соседями, как гигантский блок LEGO, огромный прямоугольник с окнами. На подъездной дорожке стояла «Тесла» — у Монтгомери был ужасный вкус, — а рядом с ней стоял серебристый «Приус», куда более симпатичный. Должно быть, он принадлежал его жене.
Я подошел к кованым железным воротам и позвонил в дом. Замок щелкнул, когда я прошипел свое имя в динамик. Темно-зеленая лужайка простиралась до живой изгороди из розовых кустов и через двор упиралась в стены дома. Я избегал газона и шел по каменной дорожке, поднимаясь по ступенькам на крыльцо, где охранник потребовал мое удостоверение личности.
Я выудил его и показал ему.
— Сюда, пожалуйста.
Мои туфли скользили по белому дереву, когда двери распахнулись. Внутри все было выдержано в кремовых, яично-белых и морозно-голубых тонах, предметы современного искусства вспыхивали то тут, то там яркими красными и синими оттенками. Мне все нравилось, и я ненавидел себя за это.
Охранник провел меня в комнату с ворсистым ковром под мраморным кофейным столиком, окруженным двумя стульями и диваном. Фотографии жены и детей висели повсюду, как реквизит на выставке. Когда я вошел и посмотрел на их счастливые лица, ярость запульсировала в моей груди. Фиолетовых волос не было ни на одной фотографии. Как паршивая овечка.
Неужели я придется иметь дело с конченной наркоманкой или обычным избалованным подростком?
— Вам что-нибудь принести? — спросил референт сенатора. — Кофе? Чай?
Я оторвал взгляд от семейных портретов и посмотрел на него.
— Нет, спасибо.