Немой набат. Книга третья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ануфрич был в Малоярославце человеком известным, как бы местной достопримечательностью. По профессии плотник — высшего разряда! — он славился житейской мудростью, давая советы ничуть не хуже смешных еврейских побасенок о козе, которую надо взять в тесный дом, а через неделю выгнать, после чего в доме сразу станет просторно. Правда, у Ануфрича байки складывались на русский манер. Отец смеялся:

— Ну, плотники, они вообще любят хвилософствовать, это известно... А помнишь, он тебе совет о питиях дал?

— О-о! — заулыбался Виктор. — Между прочим, я тот совет при себе держу. Очен-но оказался полезным.

Коренастый, длинноволосый на манер дьячка, сапоги всегда в залихватскую гармошку, Ануфрич в прежние годы приятельствовал с отцом. Когда в студенческую пору Виктор наезжал домой подхарчиться, иногда заставал этого своеобразного человека, который умел веселить людей прибаутками, сохраняя самое серьезное выражение лица, отчего все покатывались со смеху. И когда он наставлял «штудента» по части искусства пития, невозможно было понять, шутит Ануфрич или же делится житейской мудростью.

Те наставления были любопытными. Чтобы, как говорил Ануфрич, «снимать нервы», нормальному мужику примерно раз в три месяца надлежит крепко поддавать, как он говорил, ставить себе примочки. Но два правила! Пей только дома, у родных или надежных друзей, а не в присутствии, чтобы худая молва не пошла, — это раз; а два — никогда не опохмеляйся.

— Страдай до полудня, — учил Ануфрич. — Потом будешь как новенький. Хорошая выпивка, она напряг снимает.

Помнится, Виктор отнесся к совету Ануфрича с юмором. Но лет десять назад, когда жизнь начала припекать, когда накатывалась глубокая усталь и сгусток злой энергии, словно опасный тромб, грозил закупорить здравомыслие, Власыч вспомнил о давних поучениях и попробовал снять стресс дедовским способом. Результат — выше крыши! Через день он порхал пташечкой, избавившись от набежавшей из-за деловых передряг нервозности. С тех пор Донцов разок в квартал позволял себе расслабуху, рассказав Вере о своей странности еще до свадьбы. Чтобы потом не удивлялась.

Вера ответила так же, как когда-то Ануфрич: не поймешь, в шутку или всерьез:

— Знаешь, мне рассказывали, что жена известного летчика-испытателя, практиковавшего такой метод, говорила про мужа: «Что ж, придется упаковать эту вещь».

И «эта вещь» получилась у нее так выразительно, что оба расхохотались, поняв друг друга.

В тот вечер отец добрыми словами помянул особого генерала Ивана Семеновича, который свернул пасеку в березнячке, пристроив пчел на зимовку, а при телефонных разговорах не забывает передавать Виктору приветы:

— Иван Семеныч помнит, как отец — мой отец, твой дед! — с войны вернулся и как ему всем миром, толокой дом справили. Фундамент из дикого камня за день выложили. До сих пор стоит. Когда я обновлялся, пристройку для комфортов ладил, копнули, под землю глянули, а фундамент незыблем. А обновляться-то мне Ануфрич помогал. Золотые руки были у мужика.

Утром после тающих во рту маминых творожничков и душистого чая с чабрецом Власыч помчал в Москву. Вчерашние неспешные воспоминания, ненароком затронувшие судьбы поколений, не прошли даром. Но теперь Виктор не назад оглядывался, а вперед смотрел. Интересно: дед родился при царе, отец — при Сталине, он, Виктор, — при Брежневе, а Ярик — при Путине. Причем, что совсем уж любопытно, все — на излете царствований. И у каждого поколения Донцовых жизнь настолько различается, что диву даешься. Что же Ярику готовит его эпоха?

Эта тема захватила его. На трассе он вообще любил погружаться в размышления, причесывать мысли. И теперь пытался предугадать будущее сына, загодя загадывая, как оберечь его от опасностей нового века, наставить на путь истинный. Вспомнив старозаветное «Наставить на путь истинный», мысленно улыбнулся. Разве отец его наставлял? Он сам избрал свои маршруты, так и с Яриком будет. И все же, и все же... А эпоха выпадет сыну, похоже, сложная, смутная.

Мимоходом подумал о нынешних школьных несуразностях, вокруг которых бушуют циклоны страстей. Еще бы! Не кто иной, как советник Путина — еще в ранге министра был — невозмутимо заявил, что ныне смысл жизни в потреблении и школа должна готовить современного потребителя. Он же — придумщик пресловутого ЕГЭ. Ржаво дело. Парадокс: о том думать придется, как бы школа не принесла сыну вреда... Но главная мысль катилась по инерции: в России каждое царствование меняет судьбы поколений. Какое будущее выпадет Ярику?

В сознании вспышкой мелькнула странная мысль. Вчера отец достал из самодельной каповой шкатулки старые письма, которые он слал родителям с погранзаставы, где служил. Наставительно сказал: «Станешь старым, перечитаешь эти весточки, меня вспомнишь...» А новые-то поколения писем после себя не оставят, живут в планшетах! Все, кончилась эпистолярка, настал век гаджетов. Уже проскочила «прогрессивная» идейка о кладбищах в Интернете: человек ушел, нет его среди людей, а в виртуале он по-прежнему числится. Что за мир грядет, если в Голландии прилюдно да на потеху детям казнили жирафа Мариуса, в школах вводят для младших классов секспросвет, торжествует глобальная пошлость?

Эти отрывочные вспышки памяти снова подводили к главному: в каком мире придется жить Ярику и что он, отец, может сделать, чтобы подготовить его к диким джунглям «реала», куда попадет сын, выйдя за порог дома, потом школы. И обученный понятийному мышлению — известно, у технарей понятийное мышление сильнее, суть, причины они схватывают лучше гуманитариев, да и прогнозы у них точнее, — Донцов принялся систематизировать отцовские заботы.

Конечно же надо поменьше подпускать Ярика к ширпотребу Интернета, штампующего ленивых невежд, — это всенепременно, это уже аксиома. Поколение миллениум, поколение зет... Боже, как стремительно обновляется молодая поросль! Сперва извечную мечту о домашнем очаге сменила жгучая охота к перемене мест. Потом красивой одежде предпочли культ тела, что вроде бы и неплохо. Но теперь социологи хором поют, что под натиском виртуального развлекалова и цифровых ухищрений даже у натуралов любовь уходит на второй план. На шкале досуга интим стал нерентабельным. С ум-ма сойти! У натуралов! А что уж говорить об «элегантных», чей подспудный вкрадчивый напор становится все опаснее!

А хуже всего этот жуткий, омерзительный прагматизм, разъедающий души. Все, что лишено материального смысла, — на периферии интереса. С подачи зомби-ТВ возобладало, въелось пагубное мерило: «Чем пошлее, тем башлее». Под тяжестью этой напасти, словно от метельных, многослойных снежных сугробов, у многих «поехала крыша», раздавив романтическую мечтательность юных лет. Жизнь вывернулась изнанкой. Полно звезд и звездулек, но напрочь вывелись моральные авторитеты. Даже в провинциальном Малоярославце от скуки и пустоты бытования объявились граффитчики, да с уклоном в бомбинг, — быстро, тайком малюющие стены непристойными рисунками, надписями. Для них главное — движуха, хотя на деле они плетутся где-то в хвосте сверстников. Буйства возраста! Но своими неокрепшими мозгами не осознают инфантилы, что уже охвачены самопогублением, подхвачены водоворотом судьбы и их начинает затягивать воронка безысходности, что их поколение может погибнуть на фронтах жизни, что жестокая реальность не повезет их к благополучию, а, наоборот, оседлает бездонными заботами. Скажется детская психотравма, и кто-то, не дай бог, в поисках заработка станет «анонимным курьером» — разносчиком наркотиков.

Донцов так увлекся раздумьями о судьбах новых поколений, которым суждено испить мирское зло транзитных буквенно-цифровых времен, что не сразу среагировал на тормозные огни мчавшего впереди «японца» и едва успел уйти от беды — на трассе скорости очень приличные. Но этот мимолетный эпизод символически обострил главный вопрос: как уберечь Ярика от аварий на дорогах жизни? Как помочь ему наивные детские хотелки переплавить не в подростковый эпатаж, а в возвышенные мечтания, но потом избежать саморазрушения при лобовом ударе о реальности века. Когда возмужает, как научить его осмыслять жизнь в бессмысленное время? Или к его взрослению страна обретет смыслы?..

Американцы молодцы. У них состоятельные люди не гнушаются уже в школьные годы закалять своих детей трудовым заработком. Дочь президента Кеннеди, и та на каникулах служила «пажом в офисах», как в Штатах называли курьеров, разносивших бумаги.

Слегка остыв, попытался мысленно перескочить в будущее, заглянуть за горизонты текущей жизни. Подумал о том, что транзит мира от буквы к цифре заметно ускоряет смену поколений во всех сферах. Жизнь требует новых людей, новых смыслов. Отмирание профессий и нарождение новых — тренд времени. Теперь на одной ноте, как раньше, жизнь не пропоешь, придется переучиваться. Но, пожалуй, важнее другое. В России первая четверть века вышла тягучей, застойной, а наверстывать отставание надлежит поколению, которое выйдет на авансцену национальной истории лет через двадцать-тридцать, к зениту века, иначе говоря, поколению Ярика. Но известно, молодежь, мужающая в период возвышения страны, всегда патриотична — взять хотя бы сегодняшний Китай! — а молодежь, входящая в жизнь в период упадка или застоя, либо развращена, либо безвольна, либо протестна — разве не таковы наши миллениалы девяностых? Но уже ясно: мажорам, отпрыскам тузов ельцинской эпохи, как бы ни делали им карьеры предки, не удастся приватизировать будущее. Да и мировой опыт показывает, что неправедно нажитое, духоразлагающее злато рассыпается в прах уже в третьем поколении. Верно сказал об этом Томас Манн в своих «Будденброках», удостоенных Нобелевки. Так и у нас зачастую будет: дед богат, сын в нужде, внук пойдет по миру. Кстати, знаменитая теория контрэлиты итальянца Парето о том же: первое поколение — правящее, второе пассивное, третье ветшает, уступая место следующей элите.

И вдруг новая вспышка памяти. Прошлой зимой хоронили в семейной могиле на Кунцевском кладбище одного из ветеранов отрасли. После ритуала погребения, когда возвращались к машинам, Донцов обратил внимание на передние — самое престижное место! — ряды свежих, нарядных надгробий. Задержался, пригляделся и ужаснулся: здесь чуть ли не сплошь покоились молодые парни — двадцать три года, двадцать, девятнадцать... Горестные эпитафии, казалось, сочились деннонощными родительскими слезами; судя по богатым памятникам, какая распрекрасная, роскошная жизнь была уготована безвременно погибшим детям! Но из прощальных слов, из хронологии явственно проступало, что эти крепкие симпатичные ребята, глядевшие с фарфоровых фото, погибли не доблестно, а от передозировки наркотиками, в нелепой пьяной поножовщине, от других опасностей, явившихся вместе с жестоким и коварным рыночным веком. И разве не сами родители, подумал тогда Донцов, обогатившиеся волею обстоятельств или подлости, нажившие миллионы из ничего, нежданно-негаданно скакнувшие из грязи в князи, шальными деньгами лишенные нравственного иммунитета, на торжище честолюбия ради шика прибивавшие к стенам копейку рублевыми гвоздями, — разве не они сами научили своих чад «красиво жить», покупая им «тачки» со сверхмощными движками, открывая свободный кредит для ночных баров, не задумываясь, что готовят для себя темный час отчаяния? Зулусы, польстившиеся на яркие побрякушки! Неутомимая алчность!.. Все в этом мире уравновешено. Господь все видит, всем воздает по их мере. А есть ли более адские прижизненные муки, чем трагическая гибель детей, в которой повинны — не могут они этого не понимать — сами родители, от толстосумства беспечно отправившие своих чад в зону повышенного риска? Ужасно. Насмешка дьявола!

Эта горькая недомерзлая рябина, эти безвременные скорбные могилы с роскошными надгробиями — вот она, кара небесная за неправедные девяностые, Божий налог на скоробогатство. И кто знает, не покоятся ли в этих могилах — или где-то на других кладбищах — дети тех безжалостных кредиторов, которые вынудили выброситься из окна Богодухова, вышвырнули из квартиры Шубина?

Но Донцов сразу поймал себя на мысли, что как раз отпрыск бандюгана Подлевский жив и продолжает нечистое отцовское дело. Молнией сверкнуло воспоминание о прошлогодней попытке спалить Веру и Ярика в Поворотихе, и Виктора сразу поглотили текущие заботы, связанные с возвращением семьи в Москву. К тому же поток машин на трассе стал плотнее — сказывалась близость столицы, — пришлось добавить внимания.

А Ярик?.. Жизнь покажет. Но он, Донцов, теперь полностью осознает, сколь тревожным в наши неустойчивые, переменчивые времена стало отцовское бремя. Сколько гадостей и гнусностей вьется вокруг новых поколений. Сколько будничных драм, с годами перерастающих в жизненные трагедии. Кругом дурь и натиск! Недогляди за парнем — как иголка сквозь сито провалится.

Но сын сыном, а чувство сумасшедшего счастья охватило Донцова в те минуты, когда после долгой разлуки он обнял Веру. Именно счастья, которое выше любви, ибо вбирает в себя не только плотское обожание, но и не меркнущее с десятилетиями родство душ.

Синицын, крестный отец Ярика, поселил Веру с сыном в однокомнатной квартире, зато в центре города, к тому же в доме с «Пятерочкой», что было удобно, а вдобавок в квартале от большого сквера, похожего на парк, где Вера выгуливала сына в детской коляске. К приезду, вернее, прилету мужа она приготовила праздничный обед — разносолы не уместились на небольшом кухонном столе, заняв часть широкого подоконника, — и после длительных агуканий с Яриком, который, утомившись от папиной ласки, сладко уснул, они уселись не столько трапезничать, сколько излить друг другу душу.

Милота!

Впрочем, Виктор обрушил на жену в основном поток чувств, ибо докучливые бизнес-заботы, донимавшие в Москве, здесь сразу ушли на обочину, если не скатились в кювет. А об остальном и рассказывать незачем — с мамой и Дедом Вера перезванивалась, была в курсе семейных дел. Зато ее жизнь в уральской «ссылке» оказалась очень насыщенной, потому за ужином солировала она.