Провокатор: читать начало книги онлайн

Я фланировал по аллее Сокольников, соображая, чем еще я могу пригодиться в этом времени, но мысли скакали, сбиваясь с необходимого для гаджетов электричества на марксистско-ленинскую философию, с нее на теорию упругости со строительной механикой и дальше на неплохое знание истории и английского языка… а это мысль. Американец — это закроет некоторые вопросы при первичном общении. Еще я умею рисовать и помню песни… Давай-давай, еще промежуточный патрон вспомни. И фигурное катание, куда меня на волне увлечения этим спортом в СССР затолкали родители и где я страдал два года, пока пацаны рубились в хоккей. Нет, сопромат и только сопромат, спасибо нашему невероятному лектору — доцент Алексеев настолько идеально подавал материал, что конспект можно было сразу издавать как учебник. Кстати, это единственный институтский конспект, который я сохранил и частенько просматривал, стараясь научиться такой же четкости изложения. Ох ё, фиты и яти! Я же не ухом ни рылом… Впрочем, мне и не надо — я “американец”. Что еще? Чертежником меня не возьмут, тут требования гораздо жестче, а я разбалован софтом вроде автокада. Если покопаться в памяти — уйма сведений по развитию науки и техники, по большей части, бесполезных — ну вот знаю я про пенициллин, и что? Многие вещи мне знакомы только по названиям, а вот как сделать паровую машину, которая сейчас на пике или двигатель внутреннего сгорания, который вот-вот выстрелит — ну хрен его знает, может, рабочий макет и получится… Или вот я умею рассчитывать бетонные корпуса реакторов на ЭВМ… самому не смешно? Родственников найти? Здрасьте, я Саша с Уралмаша, то есть ваш правнук, бггг. Блин, а ведь бабкиного брата расстреляли под горячую руку в 1918, сестру прабабки, монахиню — в 1937, дедова брата раскулачили в 1930, питерская ветвь семьи в Блокаду вымерла почти вся… А по стране??? Ну вот тебе и хорошая мотивация здесь — уменьшить число жертв, чтобы к концу ХХ века в России не еле-еле 140 миллионов осталось, а хотя бы вдвое больше. В голову тотчас полезли читанные статьи о “русском кресте”, о демографическом переходе, о количестве жертв в Войну — сорок или все-таки двадцать семь? Да какая, к черту, разница, простигосподи… А 90-е??? А первая русская революция, когда Россия в полный рост познакомилась с террористическими атаками и бессудными расправами… Жуткий век, страшные удары обрушились на страну и обескровили ее, попытаться предотвратить это — достойная цель в жизни, даже умереть за такое не жалко, не за счет же в банке помирать. Ну и как это сделать? Противостояние никуда не денется, слишком много проблем в империи, а вот сбить как-то накал этого увлекательного процесса… да, надо душить террористов — невзирая на идеологию. Террор — не наш метод, мы пойдем другим путе… О! Ленину-то сейчас лет двадцать пять-тридцать, а с его текстами я вполне знаком, знаю, как он будет развиваться — можно и в ближний круг пролезть. Я аж задохнулся от перспективы и от накатившего понимания, что надо делать. Ладно, базовый сопромат всегда прокормит — недаром об это время говорится “Сдал сопромат — можешь жениться!”, тем паче при громадном дефиците не то что инженеров, а даже техников в Российской империи рубежа веков. А уж навести шухер в революционной тусовке сам бог велел.

Ха! Тоже мне, орел выискался — а кишка не тонка? Там ведь не самые простые ребята собрались, те, кто послабее был — сдулись, так что мы помним самых-самых! Зато я знаю то, чего не знают они, могу их кое-чему научить, да и упорства с упрямством мне не занимать, сколько раз наши проекты пробивали только “на волевых”? И работать умею, если надо — сутками. Ага, “а я еще на машинке вышиваю”, кот Матроскин… Но других вариантов я не вижу, сыто жрать и мягко спать при том, что можно хоть что-то изменить — не для меня, так что в бой роковой мы вступаем с врагами, нас еще судьбы безвестные ждут.

Так выстраивая на ходу планы и легенду я дотопал до выхода из парка на Сокольническую заставу и в полукилометре впереди увидел краснокирпичную каланчу. Ближайшая афишная тумба пестрела разнообразными объявлениями, и я определился более точно — Российская Империя, 1897 год.

— Одна тысяча восемьсот девяносто седьмой год… — ошарашенно пробормотал я, — вот это попал так попал…

Но убиваться поздно да и бессмысленно, опять же, по молодости сам мечтал, чтобы с большевиками на баррикады, — и я теперь, кажется, знал, к кому мне надо попасть, чтобы сразу на хрен не послали. Есть, есть тут человек и при власти, и с хорошим кругозором, чтобы от моих чудес не рехнуться и тоже не любящий террористов. Найти, зацепить, сработаться во что бы то ни стали — цель вижу, препятствий нет, так что взял себя в руки и поспешил в сторону каланчи, не обращая внимания на провожавшие мой несколько необычный вид взгляды гуляющей публики, извозчиков и дворников. И это хорошо еще, что я поехал в шляпе и пальто, будь я в куртке и бейсболке… Да хрен с ней, с одеждой, мне нужно полицейское начальство и побыстрее.

У подъезда Сокольнической части прохаживался хрестоматийный городовой в черном мундире, украшенном парой медалей и в фуражке с номерной бляхой вместо кокарды, к нему-то я направился, счастливо избежав при переходе Стромынки столкновения с запряженным в пролетку рысаком. Ну, теперь не дрейфить.

— Любезный! — окликнул я полицейского решительным тоном, — проведи меня к приставу.

Огладив пышные усы и одновременно оглядев меня с ног до головы (я специально в этот момент поправил галстук левой рукой, чтобы стал виден хромированный браслет наручных часов), городовой удовлетворился увиденным и, приоткрыв створку двери, крикнул в нее, — Федот! К господину приставу!

Через пару лестниц и коридоров Федот, оказавшийся таким же городовым, но, видимо, ниже по званию, запустил меня в приемную, где на страже кабинета пристава сидел ммм… секретарь-референт? коллежский регистратор? Не важно, главное, я почти у цели.

— Как прикажете доложить?

— Гражданин Северо-Американских Соединенных Штатов Майкл Скаммо, — уверенность в голосе вышла очень натуральной. Надо же, того и гляди, актерский талант прорежется.

Секретарь боком просунулся в кабинет, на двери которого сияла табличка “Исполняющий должность пристава Николай Петрович Кожин” и через минуту вышел, распахнув передо мной дверь и сделав полупоклон с приглашающим жестом рукой.

— Слушаю вас, господин Скаммо, — из за стола навстречу мне поднялся, указывая на стул, худощавый мужчина в форменном сюртуке, с пышными усами и аккуратно подстриженной бородкой. На лице вежливая внимательность, но в глазах сквозит настороженность. Ну что же, вполне обычная реакция для полицейского, да и отступать мне некуда — теперь только вперед.

— Mister пристав, я, sorry, мне необходимо неотложно начальника Московского охранного отделения mister Зубатов по highly confidential делу.

Глава 2

Лето 1897

Das… Das…Sehr… Тьфу, черт, verfluchter Schweinehund! Кошмарный язык в очередной раз вызвал приступ бешенства и я налег на педали. Стрелка вольтметра наконец-то залезла в нужный диапазон и осталась там трепыхатся. Ну хоть какая польза от немецкого — теперь осталось еще минут 30 потеть в таком же темпе. Нет, не ЗОЖ, хотя и это тоже, в первую очередь для окружающих, а на самом же деле самопальный “велотренажер” вращал ролики самопальной же динамо-машины, от которой провода шли к угробищному ящику с трансформатором, выпрямителем и бог его знает чем еще. Спасибо лаборатории Петра Николаевича Лебедева в Бауманке, миль пардон, в Императорском Техническом училище, где сумели собрать это электрочудо. Так что хвала русской электротехнической школе и хвала всем китайским богам, надоумивших создателей моих гаджетов писать на зарядных устройствах параметры тока на входе и выходе. Хотя помучаться пришлось изрядно, в основном из-за того, что нельзя было показать зарядники и напрямую объяснить, что мне нужно.

Да и велосипед обошелся ни много, ни мало в полторы сотни рубликов — это при том, что тысяча рублей это очень приличная годовая зарплата в России нынешнего времени, у врача, например, или даже инженера. Впрочем, Зубатов профинансировал постройку недрогнувшей рукой, благо понимал, для чего это нужно.

В общем, из велосипеда, пары подпорок и нескольких валков получился мускульный генератор, решивший задачу питания смартфона и планшета. Когда подключался первый раз, испытывал настоящий экзистенциальный ужас, а вдруг все сгорит к чертям собачьим, но, к счастью, обошлось без катастроф. И сейчас, через полгода после моего появления здесь, я могу позволить себе тыкать в сенсорные экраны хотя бы несколько раз в неделю. Нет, понятно, рано или поздно вся супертехника сдохнет, но до этого времени я надеюсь успеть наработать себе репутацию и, главное, перенести наиболее нужную информацию на бумагу.

Процесс электрической и физкультурной зарядки я, чтобы не терять времени, приноровился сочетать с чтением газет и почты — так сказать, приятное с полезным. И если в газетах я довольно быстро насобачился продираться сквозь старую орфографию и вскоре перестал обращать внимание на непривычные мне буквы (в конце концов, написано же русским по белому!), то с почтой случались затыки — когда приходили письма от зарубежных корреспондентов. Изучать немецкий я взялся с самого начала, сперва чтобы не свихнуться во время первых недель, а потом по необходимости — уйма технической литературы была только на немецком, плюс не следовало упускать из виду Швейцарию, где у социал-демократов будет гнездо, плюс наш с Зубатовым патентный “бизнес” будет завязан на контору в Цюрихе… Ничего, превозможем, английский я в свое время выучил, выучу и немецкий, и французский, стану полиглотом на старости лет.

Письмо из Швейцарии я одолел минут через пятнадцать, понял не все, но общий смысл уловил — дела идут, контора пишет, перспективы благоприятные. Ну и славно.

Следом пришел черед газет, но с ними пошло повеселее, несмотря на порой вычурный и в то же время наивный слог. Вся эта светская хроника со всеми ее “всемилостивейше повелеть соизволил”, и забавные фельетоны с воплем “Доколе?” на тему, сколько можно бестолково расходовать, читай — красть, казенные деньги и прочие всякие курьезы, слегка напрягали, особенно с высоты моих ста двадцати с лишним лет вперед, но тут уже ничего не поделаешь — читая газеты, я банально вживаюсь в эпоху. К тому же, чтение газет позволяет поддерживать бытовые разговоры на уровне пикейных жилетов, не переспрашивая каждую минуту, о чем или о ком вообще идет речь.

Отследив положенное время по часам, я закончил свои телодвижения, слез с велосипеда и отправился умываться.

С привычкой принимать душ по поводу и без повода пришлось вынужденно расстаться. Квартира у меня с удобствами, но горячая вода образуется посредством архаического дровяного титана, который, черт бы его побрал, замаешься растапливать. Так что, пока не обзаведусь развернутым штатом прислуги, обтирание мокрым полотенцем, как рекомендовала двухтомная “Энциклопедия домашнего хозяйства” — наше все.

Что кроме велотренажера произошло в моей жизни после первого разговора с Зубатовым? Многое… Доставили меня тогда в Гнездниковский переулок, где размещалось городское полицейское управление, на пролетке в сопровождении того самого фактурного городового, стоявшего у входа в участок — но далеко не сразу, а после того, как пришлось многажды намекать Кожину, что я имею важнейшую информацию о террористах. Но при этом даже не спросили документов — вот такие вот вегетарианские времена. Ой, икнется это лет через восемь…

Зубатов оказался вполне еще молодым человеком с солидными усами по местной моде (пришлось и мне отращивать усы и бороду, тем более опасной бритвой пользоваться не умею) и сразу пригласил меня в кабинет, велев подать чаю, что было весьма кстати — и горло от нервов пересохло, и ел я уже довольно давно. Чай доставили незамедлительно, обер-охраннитель приглашающе улыбнулся, а потом, мастерски изобразив искренний интерес к моей персоне, поинтересовался:

— Добрый день, господин Скаммо, что вы хотели сообщить?

По дороге я уже выстроил стратегию предстоящей беседы и ответил незамедлительно, подпустив в голос максимальный градус серьезности и значимости.

— Я бы попросил о строгой конфиденциальности разговора ввиду характера имеющихся у меня сведений.

— О, настолько серьезно? — с тенью иронией спросил Зубатов. Судя по всему, он никак не хотел воспринимать заезжего американца всерьез. Либо ему приходилось по десять раз на день, выслушивать вот таких визитеров.