Провокатор: читать начало книги онлайн

Библиотека семьи Белевских славилась широким выбором специальной литературы, что неудивительно — отец, Семен Аркадьевич, командовал рядом частей и даже военных округов, успел послужить и по губернаторской части, старший сын подался в юристы, младший в агрономы, дочка тяготела к биологии и медицине. А поскольку отца по службе не бывало в доме месяцами, а библиотекой рулили дети, крен в сторону прогрессивных тенденций был неминуем. Туда-то я и нацелился, в первую очередь потому, что квартира Белевских была ко мне ближе всех остальных — в Гранатном переулке, каких-то десять минут неспешного ходу, но в тот момент я даже не предполагал, насколько это будет удачный выстрел.

Швейцар новопостроенного доходного дома направил меня в бельэтаж, куда я поднялся по роскошной мраморной лестнице, застеленной ковровой дорожкой. Рядом с солидной дубовой дверью имелся механический звонок — барашек с табличкой “Прошу повернуть”, что я немедленно и сделал. Открыла мне горничная, которой я сообщил о цели визита, отдал пальто и шляпу и даже успел достать из внутреннего кармана визитную карточку для доклада хозяевам, как открылась одна из четырех дверей в прихожую и встречать меня вышла совсем молоденькая девушка лет семнадцати-восемнадцати.

— Добрый день!

— Здравствуйте, мне рекомендовал вашу библиотеку Владимир Григорьевич Шухов.

— Да, прошу, проходите.

Библиотека оказалась сразу за одной из дверей из прихожей, в здоровенной комнате, зашитой минимум на три с половиной метра вверх, до самого потолка, обстоятельными дубовыми полками с книгами. Два стола с лампами, два кресла, передвижная лесенка, чтобы доставать книги с верхотуры, ящичек с картотекой и примерно пять тысяч томов. Девушка раскрыла нечто, напоминающее журнал учета и вопросительно подняла на меня пронзительно-голубые глаза.

— Инженер Майкл Скаммо, можно просто Михаил Дмитриевич, — я передал девушке свою карточку.

— Наталья Белевская, очень приятно. Майкл? Вы англичанин?

— Формально — американец, — улыбнулся я в ответ, — мои родители были русскими поселенцами в Калифорнии.

— Ой, как интересно! Золотая лихорадка, морской зверь, дикие индейцы…

— Ну, дикие там скорее те, кто сгоняет индейцев с земли, не чураясь никаких методов. А так да, интересная земля, недавний Фронтир — но он быстро уходит, его вытесняет современная цивилизация.

— А вы расскажете? Ой, давайте я вас сначала запишу!

После небольших формальностей и уплаты нескольких рублей за абонемент, я поинтересовался у Наташи, как она просила ее называть, есть ли в библиотеке книги по юридической практике землеотвода в городах — в последнее время у меня росла и крепла одна идейка, так что я заодно решил подковаться в этом вопросе.

— Вы знаете, Михаил Дмитриевич, это лучше спросить у моего старшего брата, тоже Михаила, он должен прийти самое позднее через полчаса, и он как раз юрист. Если вы не торопитесь, подождите его здесь, а я расспрошу вас про Америку, если вы не возражаете, — мило улыбнулась Наташа.

И меня с этой улыбки аж повело.

Вот куда ты, старый черт, девчонка же совсем? Но было, было в ней что-то, ради чего можно было совершить подвиг, пришлось отвлекаться на дыхание и разглядывание книжных обложек, но меня спас приход Михаила. С грехом пополам я обрисовал ему мои замыслы, получил на руки три юридических сборника по его выбору, дал обещание непременно прибыть на “чайный четверг” — журфикс для наиболее активных читателей и рассказать об Америке и наконец-то отправился домой.

Уфф…

Зубатовские дела понемногу набирали ход, его докладная записка о положении дел среди московских рабочих и предлагаемых мерах для улучшения их положения и блокирования социалистической пропаганды получила поддержку и у недавно назначенного обер-полицмейстера Трепова, и даже у московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича — как чуяли, вероятно, что вскоре сами станут мишенями для террористов.

В общем, мы с Сергеем Васильевичем накропали тезисно программу “экономической грамотности” которую и начали потихоньку внедрять — с разъяснений арестованным за беспорядки рабочим и создания рабочих курсов. Программа была крайне умеренная, сплошной тред-юнионизм, но я предполагал, что разнообразные революционные группы не упустят такой шанс и постараются взять преподавание и если не прямое руководство, то консультативное направление в грядущих рабочих обществах в свои руки. По ходу дела мы работали и над “списком террористов”, начиная с уже завербованного полицией Азефа, я же понемногу вспоминал и остальных — Гершуни, Каляева, Дору Бриллиант, Михаила Гоца, Егора Созонова, Лейбу Сикорского, Богрова…

В какой-то момент Зубатов спросил:

— Как по вашему, Михаил Дмитриевич, почему среди революционеров так много евреев?

- “Репрессии без реформ”, все тот же самый принцип, самая подавленная группа населения с минимальными возможностями для самореализации, — и я попытался изложить свое видение проблемы, приведя аналогию с паровым котлом. Если в котле повышать давление и при этом закручивать клапана, то пар прорвется в самом слабом месте — а то и разорвет котел на клочки. Евреи находятся под социальным и религиозным гнетом, их очень удобно делать козлами отпущения, и при этом они ограничены и чертой оседлости, и рядом других установлений, мешающих им реализоваться.

— Но помилуйте, банкиры, врачи, музыканты? В конце концов, почти вся торговля в Одессе — крупнейшем порту империи?

— Да, но это небольшой процент. И даже они живут в постоянном ожидании того, что им будут тыкать происхождением. Оттого их и выдавливает либо в эмиграцию, либо туда, где они легко становятся заметными фигурами и даже лидерами — в подполье. Евреи поголовно грамотны, имеют какое-никакое образование и воспитанную веками взаимовыручку и потому заметно выделяются в революционном движении.

Я сделал паузу, вздохнул, переложил пару листов, соображая, не рано ли запускать пробный шар, но потом решил, что я ничего не теряю и рассказал Зубатову про сионизм. Про то, что вот прямо сейчас, в конце XIX века, происходит оформление еврейского политического движения за создание национального очага в Палестине. Про то, что туда едут молодые люди, чтобы работать на земле, про Теодора Герцля и Сионистский конгресс в Швейцарии (вот черт, совсем не помню, когда он был — но в конце века точно) и что есть смысл это движение поддержать — и в России напряжение снизится, да и Османской империи, в чьем владении нынче Палестина, лишняя проблема не помешает. Тем паче, что иудаизм очень замкнутая конфессия и гораздо легче их увлечь каким-нибудь чисто еврейским проектом, нежели втягивать в общероссийское движение.

Зубатов воспринял информацию несколько скептически, но потом все-таки навел справки о сионистах, о чем и сообщил мне в одну из наших встреч.

По скользким ноябрьским тротуарам, кое-где посыпанным песочком, но кое-где и солью (ага, проблеме побольше ста лет), я доковылял до Гранатного, благо недобрый ветер со снегом дул в спину. Кожаный портфель заметно оттягивал руку, в нем, кроме моего инженерного хозяйства, лежало несколько библиотечных томов, среди которых были “Детство Темы” и “Гимназисты” Гарина-Михайловского, “Воспоминания” Дебогория-Мокриевича и выданная мне под большим секретом книжка Кропоткина “Хлеб и воля”, вернее, “Завоевание хлеба”, как она называлась на французском. Взял я ее чтобы не огорчать Михаила Белевского, ну и посмотреть, смогу ли я что-нибудь понять из французского текста. Руку мне оттянуло знатно, портфель, невзирая на тонкую бумагу и коленкоровые переплеты книг, весил чуть ли не полпуда, я еще подумал, что хорошо бы найти толкового скорняка и заказать ему пару-тройку изделий, вроде кожаной барсетки с ремнем через плечо.

“Четверг” у Белевских был в разгаре — присутствовало человек двадцать молодежи, но обычного шумства не было, поскольку днем ранее прибыл Семен Аркадьевич и ожидался его “выход к народу”. Почти сразу Наташа подвела ко мне незнакомого молодого человек, не то студента, не то гимназиста, с вихрастыми волосами, высоким лбом, длинным носом и едва-едва пробивающейся растительностью над верхней губой. Но взгляд у парня был неожиданно твердый и уверенный.

— Вот, Михаил Дмитриевич, познакомьтесь, это Боря, мой друг детства, я ему много о вас рассказывала.

— Очень приятно, инженер Скамов, Михаил Дмитриевич, — я протянул руку для пожатия.