Зельного так и тянуло ляпнуть, что у самого-то Мачеевского еще и не такое, однако он тактично сдержался. Кусок шнура все еще свисал с крюка для люстры, которая сейчас стояла в углу. Зыга выглянул в окно: дикий виноград вился до самой крыши по решетке из узких досочек, по ним мог бы забраться разве что кот, да и то самый тощий. Зато напротив подоконника возвышалась изрядная куча песка, вероятно, оставшаяся после строительства новых жилых каморок, возведенных на задах дома. Дворник как раз грузил песок на тачку.
— Холера! — воскликнул младший комиссар.
— Что, пан начальник? — спросил Фалневич.
— Дело абсолютно ясное. Гайец не совершал самоубийства. Его провожали несколько человек, но он остался один. Ну сам посуди, если он был так пьян, что не мог сам добраться до дома, сумел бы он снять люстру, да еще и тихо, так, чтобы ничего не звякнуло? А потом повеситься на крюке? Скорей уж на дверной ручке! Убийца вливает в Гайеца еще рюмку водки, тот засыпает. Какая проблема для высокого и трезвого мужика снять люстру, а потом поднять человека?!
— Ну а как же он вышел? Соседка б услышала.
— Ты ведь читал протокол, Фалневич! — потерял терпение Зыга. — Окно было приоткрыто. Тот тип спрыгнул на кучу песка и исчез. Пойдите расспросите дворника, не видел ли он утром каких-нибудь следов.
Мачеевский остался в пустой холостяцкой квартире один, однако он постоянно ощущал чье-то присутствие. И это был отнюдь не дух Гайеца. Младший комиссар не мог перестать думать о Томашчике и его рапорте:
Было видно, что искусством провокации и подтасовки фактов Томашчик владеет в совершенстве. Впрочем, на этом в немалой степени основывалась работа политической полиции, когда она еще существовала как отдельное ведомство. В его рапорте почти ничего не было правдой, однако все сходилось одно с другим. Если же за что-нибудь и удавалось уцепиться, например, за эту фразу Годзицкой о «неустановленном обществе», то только в пользу тезиса Томашчика. Выходило, что нетвердо стоящий на ногах Гайец вернулся домой один.
«А я думал, что его прислали, чтобы досадить мне!» — вспомнил Зыга появление Томашчика в его отделе сразу после убийства Биндера. Да, Томашчик должен был отслеживать каждый шаг Мачеевского, но не для того, чтобы напакостить ему в бумагах. Игра велась с более высокой ставкой: не допустить раскрытия истинного убийцы, чтобы не обнаружилась крупная афера в Замке. Потому-то Ежик, когда уже был не нужен, недолго наслаждался бабками из взятки, а Гайец должен был замолчать… Однако на сей раз речь шла не просто о вульгарном затирании следов! Зыга недооценил эту гниду Томашчика, а может, скорее тех, кто его использовал…
Но Мачеевский держал туза в рукаве: ведь только он знал, что Гайец «держит банк у себя дома», как тот проболтался по пьяни. А раз это банк, значит там должно быть больше, чем 38 злотых 12 грошей.
Зыга обвел взглядом квартиру. Укрытием не могла служить ни полка с бельем, ни банка из-под кофе в зернах; эти места скорее бы выбрала женщина, a Гайец говорил о своем тайнике с характерным блеском в глазах: «Смотрите, какой я хитрый!» Младший комиссар заглянул под мебель, проверил, нет ли в стульях выдолбленных ножек. Он делал все то, что однозначно не могло прийти в голову Томашчику с его отсутствием криминалистической подготовки.
— Были следы на песке, — объявил Зельный с порога. — Что это, пан начальник? — удивился он, увидев, как младший комиссар скатывает ковер.
— Закройте дверь, — сказал Зыга, простукивая пол.
Фалневич снял пальто, и оба агента присоединились к поискам.
— Глубокие следы, — продолжал Зельный. — Кто-то тяжелый с большими стопами. На той самой куче песка, о которой вы говорили. Но дворник любит порядок, холера. Ну, и у нас нет никаких доказательств.
— Паршиво. Зато мы самые умные. Тихо! — Мачеевский застыл прямо рядом с ножкой стола. Постучал еще раз по полу. Паркетина отозвалась эхом. — Сдвигаем.
Три дощечки оказались никак не закреплены. Достаточно было поставить на них каблук, а потом вытащить паркетины пальцами. Внизу, на голом бетоне, лежал пухлый серый конверт.
— Наденьте перчатки, — приказал Зыга и лишь после этого потянулся в тайник.
Конверт был набит деньгами. Они разложили на полу банкноты по двадцать, пятьдесят и сто злотых. В сумме набралось больше тысячи.
— Экономный был, — покачал головой Зельный. — Но что это, собственно, нам дает, пан начальник?
— Вам — премию за неразглашение, — усмехнулся младший комиссар, отсчитывая по двести злотых каждому агенту. — А остальное — это будет наживка… Не позже чем через несколько дней сами увидите. Я беру комиссионные: двадцать злотых на парикмахера и мелкие нужды. Мы идем на бал, должен же я наконец побриться.
Мачеевский велел извозчику остановиться у водонапорной башни, недалеко от театра, и нырнул в Бернардинскую. Этот участок улицы, зажатый между массивным дворцом Парисов и высоким каменным домом, образовывал нечто вроде каньона или тектонической трещины. Но именно здесь находилась небольшая мужская парикмахерская. Она действительно была мужская, не только с точки зрения пола клиентов. Как и у всех парикмахеров, там стоял запах одеколона, но та часть атмосферы заведения, которую создают работающие в нем люди, не имела ничего общего со смесью лакейства, альфонсизма и педерастии, которую Зыга не выносил. Здесь скорее чувствовался ринг — он заметил это, еще будучи студентом, когда перед какими-то соревнованиями они вместе с Леннертом зашли постричься и побриться.
Когда они сели рядом друг с другом на кресла, Мачеевский попал к самому владельцу, а Леннерт — к помощнику. Будущий адвокат вдруг громко зашипел: бритва порезала ему ухо. Тут же сорвал с себя полотенце и, обиженный, встал с кресла. А парикмахер посмотрел на рану издали, как какой-то цирюльник из прошлого, и сказал только:
— Э-э-э, кишки из вас, господин хороший, не вываливаются!
Зыга вспоминал эту историю всякий раз, когда проходил мимо заведения. Он уже собирался толкнуть дверь, когда подумал, что должен поговорить с Собочинским о последних открытиях, а было уже двадцать минут третьего, и комендант скоро мог уйти.
До комиссариата Мачеевский добрался за пять минут. Старший комиссар был еще у себя, об этом свидетельствовал какой-то разговор, отголоски которого доносились из-за двери кабинета.
— Не входите, — предупредила Зыгу панна Юлия, секретарша. — У пана старшего комиссара… гость.
Мачеевский посмотрел на нее удивленно, но девушка говорила вполне серьезно. Она стиснула губы, как бы из опасения, что с них невольно сорвется какая-то очень служебная тайна.
— Гость? — пожал плечами Зыга. Облокотился о стол панны Юлии, с удовольствием глядя сверху на стройную шейку и несколько спадающих на нее слегка вьющихся рыжих прядок. — У пана коменданта гостей не бывает, максимум — посетители.
— Однако же подождите. — Девушка показал на стул. — О, начинает кричать! — заметила она, явно взбудораженная. — Это долго не продлится.