— Ну и где эта соседка? — буркнул Мачеевский.
— В больнице Святого Войцеха. — Фалневич перевернул страничку блокнота. — Марианна Людвинская, урожденная Корпачевская, вдова. Пожилая женщина, сами понимаете, пан начальник, сердце.
— Дворник?
— Стефан Грыч, сорока пяти лет. Прибежал на ее крики, это он нас вызвал. И «скорую помощь», разумеется, тоже. Ничего не видел, ничего не слышал, до сих пор мучается похмельем. Ворота запер вечером, утром открыл.
— Точно сказать, что вчера никто не посещал убитого, нельзя, потому что… как там было… ага: «к редактору постоянно ходили, как к какой-то дамочке», — вспомнил Зельный.
— В каком смысле? — Мачеевский снова посмотрел на останки журналиста. Несколько месяцев назад, до того, как овдовел, Биндер вроде бы был примерным мужем. Хотя детей у них не было, факт. — В каком смысле «к какой-то дамочке»?
— Да нет, чего нет, того нет! — Сыщик пригладил волосы, хотя при таком количестве бриллиантина ни один волосок не имел права покидать свое место. — Ни в коем разе, пан начальник.
Из прихожей послышались голоса, и агенты замолчали. В следующее мгновение в комнату вошел высокий мужчина лет сорока, с вечно приклеенной к лицу улыбкой, младший комиссар Станислав Боровик, заместитель начальника воеводского следственного управления, а вслед за ним втащил свое оборудование фотограф.
— Салют, Зыга! — поздоровался прибывший. — Фотографию на память заказывали, панове?
— Вот этого. — Мачеевский указал на останки с засунутым в приоткрытый рот срамом. — Только пусть лучше не улыбается, а то птичка вылетит.
— Ладно, ладно. — Боровик уважительно покачал головой. — Адам, сделай четкий снимок живота убитого… — начал инструктировать он своего техника.
— С чего это воеводство так расхозяйничалось? — проворчал Зыга.
— А потому что у города аппаратуры нет. Сейчас придет Нижик, снимет отпечатки и следы ботинок. Ваши городовые тут не слишком натоптали?
— Не натоптали, пан комиссар, — откликнулся своим низким голосом Фалневич, — потому что как вошли, так тут же вышли.
— Итальянская мафия? — улыбнулся следователь — на сей раз убитому.
— Или международная коммунистическая, — буркнул Мачеевский, — потому что написано кровью. Правда, не рабочей, а буржуазной, как холера, но всё ж таки красной.
— Скверно себя чувствуешь? — спросил его Боровик с той же улыбкой, но шепотом. — Думаешь, где будет труп, там соберутся и орлы, чтобы отобрать у тебя дело? Нет, Зыга, оно до того политическое, что прямо смердит. Журналист, правый, оппозиция. Спасибо, я подожду! Тебе не позавидуешь, Зыга. Молись, чтобы это оказалась всего лишь ревнивая любовница или еще какая-нибудь бытовуха.
Он уже собрался было идти дальше поучать фотографа, который искал магниевую лампу, но Мачеевский внезапно удержал его за плечо.
— Ты забыл о сатанистской линии, Сташек.
— О чем это ты? — Боровик рассмеялся, на сей раз искренне.
— О том, что «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть», — процитировал Зыга.
— Матерь Божия! — С лица Боровика враз слетела даже деланная улыбка. — Мы и впрямь влипли.
Оба одновременно посмотрели на труп, над которым как раз склонился сыщик Зельный. Фалневич перестал записывать и тоже подошел туда с серьезным видом.
— А это что? — спросил он, вытаскивая из кармана пинцет. Ловким движением снял с рукава Зельного длинный женский волос. — Блондинка, — констатировал он. — Вчера ты был с рыжей.
Фотограф прыснул со смеху, но тут же посерьезнел, увидев в дверях судебного следователя. Зыга вздохнул, мучимый самыми дурными предчувствиями. Боровик был не прав; орлы собирались, и на месте преступления стало уже слишком тесно. Мачеевский не помнил, когда в последний раз следственное управление присылало ему техника вместе с офицером. А уж чтоб сам господин судебный следователь обеспокоился лично, такого в Люблине не помнили даже старейшие флики. Итак, дело, связанное с убийством Биндера, начиналось с большим размахом. Ничего удивительного, что Боровик не имел ни малейшего желания с этим вязаться. Зыга тоже предпочел бы, чтоб главного редактора «Голоса Люблина» убили, к примеру, в Хелме. Но раз уж это свалилось на его голову…
— Здравствуйте, пан судебный следователь. — Он приподнял шляпу. — Младший комиссар Мачеевский, руководитель следственного отдела.
— Очень приятно, Рудневский.
Зыгмунту, однако, приятно отнюдь не было. Судебный следователь, вполне молодой мужик, не больше тридцати, носил на голове котелок. А это — явный признак чванливого службиста.
Статный мужчина с пышными усами уже выходил из своего номера в гостинице «Европейская», когда его вернул назад телефонный звонок. Он с досадой хлопнул по ладони «Иллюстрированным путеводителем по Люблину» и засунул его в карман светлого шерстяного пальто.
— Алло? — раздраженно спросил он, но, узнав голос собеседника, несколько переменил тон. — Мое почтение… Да, Александр Свержавин у телефона. Что-то случилось?