— До дома подбросить, Зыга? — спросил Леннерт.
— Нет, у меня дежурство, — поморщился Мачеевский. — Я на автобусе.
— Как хочешь, машина ждет.
Когда они вышли, Шиманский сунул руку в карман брюк и направился к задней двери.
— Пан тренер, а с этим что? — Один из студентов указал на ринг, загромождавший зал.
— Хотите потренироваться, уберите. Вот сюда, к стене.
Бордовый «пежо» Леннерта двинулся вниз по Липовой. Начинало слегка накрапывать, и Зыга поднял воротник пальто. Он направился в противоположную сторону, к Саксонскому саду. В автобус садиться он вовсе не собирался. В отличие от приятеля — юрисконсульта Товарищества промышленников, у которого денег куры не клюют, — Зыга был всего лишь скромным младшим комиссаром полиции. И ему было жаль сорока грошей на билет, тем более что до комиссариата всего пятнадцать минут пешего хода.
Он внушал себе, что ходить на работу пешком полезно, это развивает у полицейского оперативное чутье. И хотя на Рурах Иезуитских, прямо рядом с его домом, был круг «семерки» и «восьмерки», он каждый день экономил восемьдесят грошей, которые потом с избытком тратил на водку. А тут как раз близился удачный повод выпить в одиночестве во славу возрожденной отчизны. Он специально взял дежурство в воскресенье, чтобы 11 ноября[49] проспать весь день здоровым пьяным сном.
Поворачивая за угол, Мачеевский едва не столкнулся с двумя по-воскресному разряженными дамочками. И хоть от них самих за версту несло нафталином, от младшего комиссара дамочки отшатнулись, как от вонючего алкаша. Зыга поправил шляпу. Он и в самом деле не благоухал свежестью.
Вчера вечером ему неохота было греть воду для ванны. Ну а что морда красная — так это не от горелки, а от занятий спортом.
Вид дамочек, наверняка собравшихся в костел, напомнил Зыге, что весь национальный праздник дома просидеть не удастся. Придется показаться на мессе для полицейских — в костеле миссионеров, прямо рядом с комиссариатом. Он до сих пор не нашел подходящего предлога, чтобы как-то улизнуть от этой якобы добровольной обязанности. Ну что ж, заправиться можно и потом, перед обедом. Жаль только, что похмелье наступит утром, а не на ночь, когда его легко вылечить клин клином и порцией здорового сна.
Впрочем, Зыга рассчитывал на спокойное воскресенье — если и не для всего центрального комиссариата, то хотя бы для следственного отдела, которым руководил. Он собирался выпить кофе и наверстать задолженности в бумагах. Сделать все и сразу и, естественно, разбросать дела по всему столу, чтобы в понедельник его заместителю, младшему комиссару Эугениушу Крафту, было что раскладывать по местам. Мачеевский пребывал в столь хорошем настроении, что даже швырнул пять грошей в кружку сборщика пожертвований, вырядившегося под монструозную бутылку с соской и с надписью: «На молоко для нищих деток». Однако уже у евангелистской кирхи лицо у Зыги вытянулось. В сторону Литовской площади по середине улицы маршировал в полном составе отряд харцеров[50], лихо распевая «Серую пехоту». Их сопровождал толстощекий инструктор с маленькими усиками и множеством значков на мундире, среди которых выделялся иерусалимский крест с прошлогоднего II Национального слета харцеров в Познани.
Зыга вспомнил об этом, потому что читал о слете в том самом номере «Экспресса», который сообщал, что краковский суд освободил Александра Свержавина. «Обвинен в убийстве — наказан за неуведомление полиции» — гласил заголовок. Автор статьи распространялся о сходстве процесса со знаменитым делом Янины Боровской, которая в 1909 году застрелила своего адвоката и по совместительству любовника, однако опытные медики так и не сумели доказать, что это было не самоубийство.
Когда харцеры дошли до перекрестка, инструктор скомандовал: «Налево, марш!» — и вскоре мальчишки оказались на середине площади. Зыга знал, что они полдня будут разучивать там патриотические песни. А поскольку комиссариат находился на соседней улице Сташица — не оставалось сомнений, что Зыге придется их слушать, даже если наглухо закрыть окно.
Он миновал угол Зеленой и Сташица и не успел еще дойти до ворот, ведущих во внутренний двор, как на него налетел посыльный в форменной фуражке.
— Наконец-то, пан комиссар! Я разыскиваю всех офицеров. — Посыльный отдышался и побежал дальше.
Мачеевский пожалел, что по дороге не выкурил папиросу. Сегодня воскресенье, а значит, явно что-то произошло, и вместо того чтобы отдыхать над бумагами, придется создавать отделу очередные задолженности. «Неужто сам маршал собрался посетить столицу нашего воеводства?!» — ехидно подумал он. Хотя — скоро праздник, все может быть.
— Приветствую! — поздоровался он с дежурным старшим сержантом у входа. — Что происходит?
— Он вам не сказал, пан комиссар? — удивился полицейский, показывая в окно, туда, где Мачеевский только что разговаривал с посыльным. — Ну да… — Сержант вздохнул. — Биндера убили.
— Того самого Биндера? — Зыга даже шляпу снял.
— Так точно, редактора Биндера. Пан комендант очень встревожен.
Главный редактор «Голоса Люблина» лежал голый на ковре в гостиной своей трехкомнатной квартиры на Краковском Предместье. Собственно говоря, не будь это его квартира, поначалу трудно было бы догадаться, чей это труп.
Лицо, оскаленное в нечеловеческой гримасе, напоминало скорее фотографию преступника из полицейской картотеки, чем редактора газеты для правых поляков. Вдобавок оно было залито кровью, которая вытекла из отрезанных и засунутых ему в рот гениталий. А на животе у него, тоже кровью, убийца написал:
Мачеевский подошел к открытому окну и сделал глубокий вдох. Он уже видел убитых, изуродованных в воровских разборках, перееханных паровозом, выброшенных из окна, видел десятки останков, вообще не похожих на человеческие, но умышленно изувеченные пробуждали в нем слишком много тяжких воспоминаний…
С находившейся поблизости Литовской площади долетали голоса харцеров, разучивавших песню «Маршируют стрелки» под руководством какого-то инструктора, скорее всего учителя музыки.
Зыга сделал вид, что ищет следы на подоконнике, а потом снова повернулся к двум тайным агентам, которые ждали его уже больше четверти часа.
— Это окно было открыто? — спросил он.
— Нет, окно — нет, — сказал старший сержант Тадеуш Зельный, молодой сыщик с лицом героя-любовника из низкопробного фильма и волосами, щедро намазанными бриллиантином.
Второй агент, старшина полиции Витольд Фалневич, то и дело обводил взглядом комнату и, стоя на месте, делал заметки огрызком карандаша, который едва высовывался из его толстых пальцев. Обычно красная физиономия Фалневича сейчас слегка побледнела, но младший комиссар был уверен, что записи можно будет разобрать без труда. Сыщик, правда, выглядел неотесанным, как типичный хозяин колбасной лавки, но даже с похмелья умудрялся писать разборчивее, чем кто-либо другой в отделе.
— Я духоты не вытерпел, вот и открыл окно, — пояснил Зельный. — Зато дверь была приоткрыта, наверное, всю ночь. Потому соседка и заглянула.
[49] 11 ноября — День независимости Польши, национальный праздник. — Примеч. пер.
[50] Харцеры — польские скауты. — Примеч. пер.