Блум стояла рядом и смотрела на фото. Потом сказала:
– Если мы согласимся с тем, что покинуть Швецию Вильяму помог отец, светловолосый норвежский наемник, укоренившийся в арабском мире, то мы можем также предположить, что именно там ему сделали серьезную пластическую операцию, вероятно, даже не одну. Шел тысяча девятьсот девяносто третий год, гражданская война в Ливане закончилась за несколько лет до этого, война в Заливе тоже была позади. В эти немного более мирные годы Нильс Гундерсен, может быть, нашел время выяснить, что у него вообще-то есть сын, и узнать, как тот выглядит и что за жизнь ведет. Он услышал о травле, решил спасти сына и забрал его в свой мир, скрытый от глаз спецслужб. В другом измерении.
– Значит ли это, что в Швеции Гундерсену кто-то помог? Он все же числился в международном розыске за военные преступления. Кажется маловероятным, что он смог незаметно вывезти из страны травмированного шестнадцатилетнего мальчика с привлекающей внимание внешностью.
– Вероятно, у него были здесь знакомые со времени предыдущего визита в семьдесят шестом, когда он дал жизнь Вильяму.
Бергер пристально посмотрел на доску и сосредоточился на портрете молодого Вильяма Ларссона.
– Гундерсен был военным, – сказал он. – Не из тех, кто подставляет вторую щеку. Можно предположить, что и сыну он передал отнюдь не завет всепрощающей любви.
Блум кивнула.
– Человек, натасканный на то, чтобы пытать и совершать насилие, – продолжила она мысль Бергера. – И спустя двадцать лет прооперированный и получивший военную выучку сын возвращается и начинает отмщение. Сначала наносит удар по худшему своему мучителю, Антону Бергмарку. Вильям истязает его при помощи молотков двое безумных, кошмарных суток, превращает его в того, кого уже давно не существует, кто остался только в его собственной голове. И уже это преступление замаскировано, оно предстает как преступление совершенно иного рода. Но потом он прекращает охоту на действительно виновных и переключается на ни в чем не повинных девочек. Почему?
– Это не рационально, – предположил Бергер. – Ему неинтересно мстить взрослым женщинам. Как его унижали, видели пятнадцатилетние девочки. Именно они остались в памяти, что, возможно, привело к его полной неспособности общаться с женщинами. И именно их надо уничтожить. Я согласен с тобой насчет его сумасшествия. Может быть, у отца-убийцы он выучился рациональным, профессиональным навыкам, но его собственные мотивы по-настоящему безумны. Если ему на пути попадается мальчик, как Симон Лундберг в пещере, он его просто убирает с дороги. Его интересуют девочки.
– Семь слоев крови в Мерсте. Он пытал их всех. И после того, что случилось с Антоном, мы знаем, что у Вильяма есть и способность, и хладнокровие, чтобы осуществить это. Он провел с Антоном двое суток.
– Фу, черт, – сказал Бергер.
Они замолчали. Принялись изучать все более запутанную схему на доске. Думали. Наконец, Блум снова заговорила:
– Когда отец забирал шестнадцатилетнего сына, он должен был поставить в известность мать. Не взял же он его у нее просто так?
– Хорошо, у нас получается два разных портрета Нильса Гундерсена. Очевидный портрет – крутой парень. Дезертирует из Иностранного легиона, чтобы стать наемником. Воюет в Ливане, Афганистане, Ираке. Находится в розыске за военные и международные преступления. Менее очевидный портрет – отец, который узнает, что у него есть сын, что над сыном издеваются, что тот страдает, и он спасает сына. Какой из этих двух Гундерсенов известен маме Стине Ларссон? Очевидно, второй, правда? Отец, спасающий сына?
– Согласна. Они должны были поддерживать отношения. Стина наверняка одобрила побег.
– Что означает, что сестра Стины, Алисия Ангер, может что-то добавить к уже сказанному.
– Если удастся пробиться через языковые туманности.
– Стоит попытаться, – сказал Бергер и протянул руку. Ему пришлось довольно долго ждать, пока Блум положит в нее свой мобильный телефон.
– Вендельсёгорден, Мия Арвидссон, – ответил женский голос.
– Здравствуйте, Мия, – сказал Бергер. – Надеюсь, вы меня помните, мы разговаривали с вами на днях у двери палаты Алисии Ангер.
– Вполне возможно, – сухо ответила Мия Арвидссон. – С кем я разговариваю?
– Меня зовут… Чарльз Линдберг. Я тот полицейский, который недавно приезжал, чтобы поговорить с Алисией. Не знаю, помните ли вы. Можно ли поговорить с ней по телефону?
– Да. И нет.
– Вы не могли бы пояснить?
– Да, я вас помню. Нет, с ней нельзя поговорить.
– Я, конечно, понимаю, что общаться с ней сложно…
– Сложность, о которой я говорю, непреодолима. Алисия Ангер умерла.
Бергер умолк. Воцарилась тишина. Потом Арвидссон продолжила:
– Приезжала полиция. Они пришли к выводу, что смерть естественная, хотя и необычная. Если я правильно помню, они назвали это «ошибкой при принятии пищи».
– Ошибкой… при принятии пищи?