– В делах Юлии и Юнны нет места преступления, – продолжала Молли Блум. – Однако эти колесики от Patek Philippe 2508 Calatrava взяты с мест преступлений. Никто во всем мире не знает, где держали и убили Юлию Альмстрём и Юнну Эрикссон. Никто, кроме убийцы. Это не улики, Сэм Бергер, это трофеи. Эти шестеренки – трофеи, которые почти всегда имеют серийные убийцы. По-настоящему больные серийные убийцы. Вы хотите помешать женщинам взрослеть. Вы и есть мразь. Та самая мразь.
Молли Блум замолчала. Вонзила взгляд в Бергера. Она его одолела.
Он медленно кивнул.
– Да, – сказал он. – Это выглядит совершенно ужасно.
– Вы пожертвовали своими лучшими часами. Разобрали жемчужину своей коллекции и начали выкладывать детали часов в местах, где убивали девочек. Если бы хоть одна шестеренка пропала, вы бы утратили свой самый любимый предмет. Все для того, чтобы повысить шансы. Ни одной шестеренки не должна была найти полиция, ни одного места преступления, ни одного трупа. Вы собираете свои Patek Philippe 2508 Calatrava, Сэм. Скоро время снова пойдет правильно. Когда вы убьете достаточно девочек.
Бергер тяжело дышал. Через какое-то время он сказал настолько сдержанно, насколько это вообще было возможно:
– Я вернусь к шестеренкам. Очень скоро. Но сначала мне нужен ответ на один вопрос.
– Вы находитесь в таком положении, в котором прав у вас нет вообще ни на что, мразь, и уж конечно, не на вопрос.
– Но иначе ничего не сходится. Лина Викстрём?
– Что?
– Вы позвонили в полицию от имени Лины Викстрём из Мерсты. Вы почти безупречно замаскировали голос благодаря СЭПО. Вы сказали, что видели Эллен Савингер в окне дома какого-то чудака по соседству. Вы сказали, что видели у нее на шее розовую ленту с православным крестом. Поскольку СЭПО было в курсе полицейского расследования и опережало его, розовая лента не удивляет. Но непонятно, откуда вы знали, где находилась в заточении Эллен. Мы искали ее три недели, это было дело первостепенной важности. Как, черт возьми, СЭПО нашло ее до нас? И почему вы не захотели войти в дом? Почему вы навели нас на след в Мерсте?
Блум смотрела на него. Она смотрела на него очень пристально.
– Вы же сознательно скрыли явный след.
– Какого черта? Я этого не делал.
– Ну конечно, – холодно сказала она. – То есть вы как следует проверили взятые напрокат машины? Все машины в радиусе приблизительно двухсот километров?
– У меня три человека этим занимались. Они нашли несколько возможных вариантов, но ничего достаточно подозрительного. Говорят, что каждый пятый автомобиль, сдаваемый напрокат в районе Стокгольма, берут по фальшивым документам. Очень сложно отследить.
– Однако вы схалтурили, – сказала Блум. – В некотором роде. В полицию Мерсты поступило заявление о фургоне, спрятанном в одном из разрушенных домов по соседству с актуальным участком. Некая дама с собачкой, Аста Гранстрём, наткнулась на него во время ранней утренней прогулки. Это был фургон, взятый напрокат в «Статойле» в Евле еще весной.
– Что за черт. Эту даму мы бы нашли.
– Она умерла до того, как вы туда добрались. Моя гипотеза – это вы ее убили. Вы были в Мерсте, и фургон взяли вы, Сэм Бергер. Вы руководили расследованием днем и находились в Мерсте ночью. Там вы мучили Эллен. И также вы убили эту женщину, и вам удалось помешать ее заявлению пойти дальше из полиции Мерсты. Оно не попало в материалы расследования.
– Потому что СЭПО нам мешало, – крикнул Бергер. – Потому что вы окольным путем организовали утечку через Лину Викстрём. Тьфу ты, неужели вам удалось заставить молчать полицию Мерсты? Но не могли же вы, черт возьми, убить женщину. Я не помню никаких мертвых женщин за все время расследования.
– Потому что вы убили ее. И все шито-крыто.
– Да я даже не знаю, о ком вы говорите, Молли! Кто эта женщина? Как она умерла?
– Не смей называть меня Молли, свинья. Я не разрешаю пачкать свое имя твоим ртом. И попытайся отмазаться от этих шестеренок из твоих собственных прекраснейших, самых дорогих часов. Если сможешь.
Бергер чувствовал, как мир шатается. Каждая нервная клетка его тела горела от боли.
– Шестеренки, – просипел он. – Да, черт. Когда я взял материалы расследований, касающиеся Юлии Альмстрём и Юнны Эрикссон – через пять дней после исчезновения Эллен, а не за три дня до него, – я понял, что местная полиция вряд ли как следует осмотрела места, где жили девочки. Это был период хаоса, до и после реорганизации. Вскоре упраздненная окружная полиция Вестманланда не слишком тщательно провела работу в случае с Юлией, новая региональная полиция Бергслагена действовала в целом неудовлетворительно в случае с Юнной. Я просто-напросто поехал к ним домой. Семья Альмстрёмов в Мальмаберге, очень отзывчивая, но совершенно разбитая происшедшим, охотно пошла мне навстречу. Комната Юлии осталась такой же, как в день ее исчезновения, и там, зажатая плинтусом в гардеробной, лежала первая шестеренка. Вот эта.
Бергер указал на самую большую шестеренку из тех, что лежали перед ним на столе.
– Зажатая плинтусом? – спросила Блум очень скептически.
– Потом Юнна Эрикссон, – продолжил Бергер. – Она была приемным ребенком в довольно сомнительной семье в Кристинехамне. В ее комнату уже въехала новая девочка. Однако и там, в глубине книжного шкафа, находилась еще одна шестеренка. Вот эта. А третью я нашел за одной из опор в подвале, где держали Эллен. Тоже как бы зажатую. Ее загнали под опору.
– Но вы нашли шестеренки Юлии и Юнны до того, как нашли третью?
– Да.