Открытие представляло поведение Лео Уиллерса совсем в ином свете. Не как вульгарную развращенность, а как отчаянную попытку самоотречения. И запои, и депрессия, и даже записка несостоявшегося самоубийцы приобрели иной смысл. Он не собирался покончить с жизнью – он хотел ее изменить.
Как заметил Ланди: все дело в точке зрения.
Я взглянул сквозь пелену дождя на дом на берегу.
– Этим его и шантажировали.
Кларк кивнула.
– В прошлом году ему прислали фотографии. Кто-то снял в окно, как он накладывает косметику, примеряет парик и платья. В письме без подписи говорилось, что имеется также видеозапись и все будет выставлено в Интернет, если он в течение недели не раскошелится на полмиллиона.
– Уиллерс не знал, кто его прислал?
– Нет. Но догадался, что в деле замешана Эмма Дерби. Она фотограф и имела доступ в его дом, когда занималась интерьерами. У Уиллерса была гардеробная, где он держал женские наряды, и однажды забыл ее запереть, когда в доме находилась Эмма. Он решил, что она заглянула туда и сделал вывод. Думаю, он говорил правду, когда отрицал, что у них была связь. И не потому, что Эмма приложила для этого мало усилий. Ей пренебрегли, и у нее был мотив, чтобы хотеть отомстить обидчику.
Я вспомнил, что говорила о сестре Рэйчел, вспомнил манерный автопортрет Эммы в эллинге. Пренебрежение ею разозлило и унизило ее, и публичные сцены и холодная атмосфера, о чем сообщали свидетели, предстали совершенно в ином свете. Это был не конец связи, а полный отказ поддерживать какие-либо отношения.
– В спальне Уиллерса уборщица видела полуобнаженную женщину. Как вы это объясняете? – спросил я, заранее зная ответ.
– Это был он сам. Или скорее всего она. – Кларк покачала головой. – Он начал терять бдительность, с трудом выносил ситуацию. И, получив от шантажистов ультиматум, запаниковал. У него не было на руках такой суммы, и он сбежал – укрылся в клинике, где решал, требуется ему «переход» или нет. Посчитал, что не готов, и вернулся домой, готовый к самому худшему. Но случилось не то, на что он рассчитывал.
Я представил его положение: один кошмар сменился другим. Его тайна не стала предметом гласности, но он сделался главным подозреваемым в деле пропажи Эммы Дерби. И не мог доказать невиновность, не раскрыв своего секрета. В первый раз я почувствовал нечто, на что считал себя неспособным по отношению к Лео Уиллерсу.
Сострадание.
– Почему он так долго тянул, прежде чем уехать в клинику? – я не мог заставить себя говорить о Лео как о женщине.
– Запутался, – просто ответила Кларк. – Не понимал, что происходит и как справиться со всеми обращенными к нему вопросами и указующими на него перстами. Пил, принимал транквилизаторы и, говорят, на самом деле замышлял самоубийство. По крайней мере, хотя бы в этом мы были близки к истине. Последней каплей стала смерть его собаки.
– Его собаки?
Кларк мрачно улыбнулась.
– Знаю. Он взял ее щенком, когда его выгнали из университета. И, по его словам, она была единственным существом, которому было безразлично, кто он и что он. Когда потребовалось ее усыпить, в нем что-то переломилось. Он оставался ровно столько, чтобы ее похоронить, а затем исчез. В буквальном смысле. Сел в поезд, все бросив: дом, машину, деньги, остальное. Сказал: ни с чем этим больше не хотел иметь дел.
Кларк скептически скривилась. Но, учитывая вскрывшиеся обстоятельства, я мог в это поверить. Иногда требуется одно последнее потрясение, чтобы все обрушилось. Жизнь начинает казаться настолько невыносимой, что единственный способ выжить – убежать от нее.
Однажды я сам проделал то же самое.
Но хотя это объясняло, почему с момента исчезновения Уиллерса не использовались ни его кредитные карты, ни банковские счета, вставал другой вопрос.
– Если он отказался от своих денег, то каким образом расплачивался за услуги клиники?
– Он отнюдь не нищий. – Кларк раздраженно отвела с лица мешающую прядь. – Мать, чтобы он не голодал, оставила ему трастовый фонд. Мерчант ее девичья фамилия. И разрыв с его прежней жизнью не распространялся на эту часть. Он не хотел иметь ничего общего с тем, что имело отношение к отцу.
Вспомнив поведение сэра Стивена, я решил, что это вполне естественно. С какими ледяными глазами он настаивал, что найденное в устье тело принадлежит его сыну. Ланди как-то обронил, что отец Уиллерса что-то скрывал, и теперь мы знали, что именно. Мой сын мертв.
Не исключено, что с его точки зрения так оно и было.
– Уиллерс знает, кого мы нашли в его одежде?
Кларк устало кивнула.
– Поэтому он и вернулся. Энтони Рассела, двадцатишестилетнего бывшего танцора и модель. По матери индонезиец, он работал в службе одежды, где транссексуалы могли, не афишируя, примерить наряды другого пола. Это был еще один секрет Лео. Они, как правило, встречались в Лондоне. Но иногда Энтони приезжал в Уиллет-Пойнт и тогда пользовался одеждой Лео. Кроме обуви: его нога была больше, чем у Уиллерса.
Вот и объяснение молоткообразного искривления пальцев, подумал я. Распространенный недуг танцоров. Я говорил Ланди, что мертвец мог обладать спортивным строением тела, но не понял связи, и теперь это меня слегка огорчало. Индонезийская кровь объясняла смешанные характеристики черепа. Так же как виденного садовником в Уиллет-Пойнте грабителя. Он был не грабителем и не беженцем, а тайной составляющей личной жизни Уиллерса, которою он хотел сохранить в секрете.
Мне кое-что пришло в голову.