Обратно Митрофан повел нас другим путем, спуск был более пологим, но чуть длиннее. Что нам, молодым и здоровым, лишний километр!? Этот лишний километр в последствии мог нам дорого стоить, но мы, не догадываясь еще об этом, гуляючи спускались с горы.
Когда мы загрузились на яхту, ко мне подошел матрос Никанор и сказал, что нужно быстрее отчаливать. У Дмитрия, их старшего, начали болеть колени, значит, надо ждать в скорости шторм. Этого нам еще не хватало! По словам Никанора, ветер нам будет попутный, должны добраться в Алушту раньше шторма, надо бы поспешить. С учетом этого я более тщательно проверил девушек: спасательные жилеты одеты правильно и надежно закреплены.
— Александр Васильевич, вы чем-то обеспокоены? — поинтересовалась с улыбкой Анастасия Станиславовна.
— По словам наших матросов, надвигается шторм, но мы должны попасть домой до его начала. Будем надеяться, что нам повезет, и мы избежим его ударов.
— Это так романтично, море, шторм, отважный капитан на корабле, ворочающий штурвал, и преодолевающий стихию, — запрыгала на месте, хлопая в ладоши Тамара.
— Значит, так, слушать меня внимательно. При первых признаках шторма, вы уходите в каюту, и не покидаете ее без моего разрешения. Кто попытается ослушаться, того я лично выброшу за борт, а всем скажу, что смыло злой и непослушной волной. Пусть того воспитывают и учат неукоснительно, без обсуждения, выполнять приказы капитана голодные острозубые, злобные акулы, а также многорукие гигантские кальмары — кракены и всякие больно щипающие за нежное девическое тело медузы.
— Так же нельзя делать! — искренне возмутилась, от испуга округлив прекрасные глаза, Анастасия Станиславовна.
— Правильно, без моей команды нельзя ничего, или, наоборот, нужно все, что я прикажу. Отлично, значит, инструктаж вы поняли правильно и все усвоили, ставлю зачет, как студенткам в институте.
— Успокойся, Анастасия, мой брат так шутит, он сам скорее погибнет, но нас спасет, он воспитан папой на принципе: сам погибай, а товарища выручай — я сама слышала — обняв девушку, сказала Тамара.
Мы уже были на полпути, когда нас-таки стало настигать бесчисленное множество черных туч, как стая голодных, злобно оскалившихся, волков — со злобным рычанием далеких громовых перекатов мчавшихся с голодным блеском глаз по следу прекрасной длинноногой газели, изо всех сил пытавшейся ускакать от смертельной опасности. Тучи недобро подмигивали нам проблесками далеких молний, быстро приближаясь к нашему суденышку, которому, похоже, предстояло серьезное испытание на стойкость и надежность. Впрочем, как и всем нам.
— Ваше сиятельство, прикажите барышням спуститься в каюту, — предложил Дмитрий, — сейчас дождь ливанет, а потом ветер налетит, я уже часть парусов убрал, только под одним кливером пойдем, и возьмем немного мористей, чтобы на камни не выбросило.
— До шторма в Алушту не успеем?
— Вместе с ним зайдем.
— Тогда командуй, наши жизни в твоих руках.
— Я потопать тоже не спешу, сладим. Вы тоже, ваше сиятельство, посидите в каюте, мы тут бегать будем много. Все нужно будет делать слаженно, командой и без промедления, по ситуации, которая во время шторма может меняться в одно мгновение — не дай — то Бог, кто споткнется и за борт!
Каюта на яхте маленькая, всего два мягких лежака и крохотный стол между ними. Девушки смотрели на меня вопросительно. А что я мог им вразумительно сказать, в морском деле я понимаю мало, я сугубо сухопутный человек.
Когда усилилась болтанка, Никанор занес в каюту пустое деревянное ведро. Девушки не поняли зачем, но я знал, морская болезнь может приключиться. И она приключилась, когда усилился ветер. Первой не выдержала Тамара, следом за ней Анастасия Станиславовна. Мало того, что девушек укачало, так они еще сильно перепугались. Я как мог, пытался облегчить их состояние, обнимал, поглаживал по спинам, пытался рассказывать смешные истории. Ничего на них не действовало. Они обе мертвой хваткой вцепились в меня и отрывались только к ведру.
Яхту нашу мотыляло и швыряло, казалось, одновременно во всех направлениях. Буря рассвирепела не на шутку. Морская стихия совсем распоясалась и грозила с помощью шипящих остроконечных волн и завывающего сердитого ветра упрятать отважное суденышко, его смелую команду матросов и путешественников в пучину морскую, на самое темное дно Черного, а точнее — Пречерного моря, вовсю разошедшегося под пагубным влиянием какого-то атмосферного фронта или антициклона. Поди — разберись с этой метеорологией. Да, называйте, как хотите, дайте только побыстрее и благополучно зайти в тихую гавань
Я продолжал успокаивать подопечных спутниц и пытался как-то скрасить их пребывание в опасной ситуации среди бурлящих волн, с которых ветер сдувал пенящиеся верхушки, словно пивную пену. Рассказал и одну оптимистическую морскую историю, как-то услышанную в прежней жизни от соседа — старого морского волка, возглавлявшего местный клуб юных моряков, Косицкого Владимира Афанасьевича, которого давно уж нет с нами. Естественно историю я отредактировал под современные условия.
Афанасьевич одно время ходил по северной Атлантике, капитаном торгового судна. По его рассказу, однажды они попали в страшной силы и свирепости двенадцатибальный шторм. Гигантские волны вздымались то тут, то там, грозя либо разломить судно пополам, либо перевернуть килем вверх. Но однозначно, цель была одна: добраться до экипажа и утянуть его в морскую пучину. На океан, стоя в рубке и бесполезно крутя штурвал, было просто страшно смотреть. Невозможно было без содрогания слушать рассказ старого капитана. Во время рассказа у него горели глаза и непроизвольно двигались руки, повторяя движения по управлению судном. То и дело он пытался крутнуть воображаемый штурвал. Команда чувствовала себя весьма неуютно, неуверенно, периодически проваливаясь в, казалось, бездонную морскую яму, аж дух захватывало! Афанасьевич признался, что, являясь атеистом, коммунистом, обратился к Богу с просьбой сохранить жизни экипажа, пообещав в случае благополучного возвращения в порт прописки судна — Мурманск, поставить в одном из храмов во здравие и в благодарность нашему Создателю стокилограммовую свечу! И что вы думаете, Бог предоставил ему такую возможность. Обратился после счастливого и чудесного возвращения Владимир Афанасьевич к одному из священников и заказал обещанное Богу в одном из церковных свечных заводиков и специальную службу. Но это было не единственное чудо, в которое старый капитан до сих пор верит с трудом, но верит без сомнений. Ибо вместе с другими членами своего экипажа стал свидетелем чудесного спасения боцмана, волею судьбы и ужасного шторма смытого за борт с параллельно шедшего судна, подававшего сигнал бедствия.
Как рассказал Афанасьевич, его матросы во главе с ним, лишились дара речи и просто-таки онемели и застыли в неподвижности, как от воздействия Медузы Горгоны, когда увидели с мостика, что отхлынувшая с палубы очередная чудовищная волна отпустила из своих смертельных объятий и оставила запутавшимся в какие-то снасти того самого боцмана!!! Удивлению самого спасенного и, после секундной задержки, всех бросившихся к нему на помощь моряков тоже, не было пределов. А когда по радио передали на судно боцмана о его спасении, там несколько раз просили повторить ибо не могли поверить, пока в радиорубку не завели виновника торжества и он лично не доложил о своем нахождении на судне, его спасшем с Божьей на то волей. Всеобщей радости не было предела. Все плаванье завершилось благополучно. На церковной службе присутствовали все члены обоих экипажей.
Девушки хоть немного отвлеклись на мой рассказ о чудесном спасении боцмана и в два голоса заверили, что поступят так же как мой знакомый старый капитан.
Мое повествование было прервано сначала громким треском, а затем ударом, от чего содрогнулся корпус яхты, что почувствовалось даже сквозь заунывные завывания бури и страшную болтанку. Одновременно наших ушей достиг неожиданный отчаянный возглас: «Человек за бортом!», а также какие-то беспорядочные крики и команды.
Тяжелые штормовые тучи давили на нас своим невообразимым весом, волны с разбега продолжали брать приступом нашу маленькую, хрупкую, но крепкую маленькую крепость, защитники которой яростно защищались и не собирались отдать грозному неприятелю — Нептуну, который отдал команду своей хищной водяной своре, вгрызавшуюся теперь в обшивку «Колибри». Бушприт судна нанизывал на себя одну за другой опасные водные препятствия. Штормовые военные действия продолжались.
Я больше не мог находиться в теплой и сухой каюте и, еще раз строго-настрого, страшным голосом и устрашающе вращая глазами приказав испуганным и притихшим красавицам не покидать каюту, вихрем выскочил на залитую водой палубу, не забывая при этом надежно держаться за подходящие для этого предметы. Увидел я такую картину: бизань-мачта, видимо под воздействием особо резкого и дерзкого порыва ветра, а может из-за проявившегося в самый неподходящий момент скрытого дефекта — кто его знает, сломалась и утянула за собой всю парусную оснастку. А это довольно большое количество канатов вперемешку с парусами и вантами — такими веревочными лестницами, натянутыми от бортов до самого верха мачт.
Одновременно с этим вся эта спутанная-перепутанная масса захватила в свой цепкий плен одного из матросов и, как щупальцами осьминога, утянула в кипящее море. Ему кинули спасательный круг, и довольно удачно. Но, запутавшись в такелаже, он не мог выбраться на относительно безопасное место, вся эта канатная масса тянула его на дно. Моряк упорно держался за рею бизань-мачты, но силы были неравны, и по всему чувствовалось, что море победит, вот-вот его голова последний раз скроется под водяной массой и на поверхности штормовой пены больше не появится.
Заунывные завывания мощных порывов ветра сопровождали взбесившуюся стихию, временами все звуки объединялись в ни на что не похожий рев.
Был критический момент. У меня не было ни малейшего представления, куда нас несло, но в глубине души я надеялся, что попутный ветер принесет нас домой, в спокойную, добрую, тихую Алушту. Я не знал, что делать, и, признаться, здорово растерялся и струхнул — я четко знал, как поступить в бою, но в штормовом море… В штормовом море я чувствовал себя ни на что не способным мелкой и ничтожной сухопутной комахой.
Однако, услышав, о необходимости срочно рубить мешающие спасательной операции канаты, я оглянулся по сторонам и увидел топор. Одной рукой выхватил из специального крепления топор, ибо оказался к нему ближе других членов команды, и намертво вцепившись своей израненной рукой в первое попавшееся под руку удобное крепление оснастки, невзирая на пронзившую меня острую боль в плече, стал изо всех сил рубить все, что попадалось мне под глаза — а канатов всяких там было великое множество. От резкой боли из глаз брызнули слезы, но моего громкого стона в реве ветра никто не услышал, а слезы, не успев вытечь из глаз срывались с моего лица ураганным ветром, который будто бы слизывал их своим шершавым языком, сдирая вместе с кожей. Я, вскрикивая от боли и прилагаемых к рубке снастей усилий, отчаянно, раз за разом, исступленно, вонзал топор в канат или иную мешающую спасению тонущего на наших глазах моряка снасть.
Палуба ходила подо мной ходуном, качалась во всех направлениях одновременно, поэтому рубить было трудно. Я не всегда мог с первого раза попасть по цели — это вам не из гаубицы стрелять. Я с топором в одну сторону, а канаты уползают в другую, и палуба кренится куда угодно, но не туда, куда мне надо. Да еще брызгами воды ветер швыряется, попадая неизменно в глаза, перед которыми появляется застилающая обзор палубы пелена, сквозь которую ничего не видать при всем желании. И протереть глаза нечем: одна рука судорожно вцепилась в какое-то крепление, а другая — орудует топором. Ногами тоже не получилось бы, так как я ими буквально вцепился в залитую водяной пеной палубу нашей птички — «Колибри». Хоть бы себе ногу не перерубить в этой катавасии!