— Надеюсь, я вас не очень напугал в прошлый раз. Просто старался предостеречь. Сами увидите, это быстро пройдет.
— Думаю, что я полностью готова.
Короткий взгляд, брошенный на нее, свидетельствовал как раз о том, что Ксавье в этом сомневается.
— Кого мы навестим?
— Юлиана Гиртмана…
Группа «White Stripes» распевала в наушниках «Seven Nation Army», когда дверь кабинета открылась. Эсперандье оторвался от экрана.
— Привет, — сказала Самира. — Ну что, как вскрытие?
— Фу, гадость! Бррр! — передернулся Эсперандье, снимая наушники.
Она обошла письменный стол и приблизилась к Венсану. Его обдало смесью свежего парфюма и ароматного геля для душа. С первых дней службы он почувствовал симпатию к Самире Чэн. Как и он сам, она была постоянным объектом шуточек и подкалываний со стороны некоторых членов бригады. Но малышка умела достойно ответить и частенько утирала нос шутникам. Тем самым она вызывала к себе еще большую неприязнь.
Самира Чэн взяла бутылку с минеральной водой и отпила прямо из горлышка. Сегодня на ней была кожаная куртка на джинсовой подкладке, спортивный свитер с капюшоном, холщовые брюки, сапоги на восьмисантиметровом каблуке и шапочка с козырьком.
Она наклонила к экрану свое на редкость некрасивое лицо, которое не мог выправить никакой макияж. Даже Эсперандье чуть не расхохотался, когда увидел ее впервые. Потом он привык и даже начал находить во внешности Самиры некий парадоксальный шарм.
— Где ты была? — спросил он.
— У судьи.
Он понял, что речь идет о магистрате, которому поручено вести дело троих подростков, и с улыбкой подумал, какое впечатление произвело ее появление в суде.
— Дело движется?
— Похоже, аргументы противной стороны нашли какой-то отклик у господина судьи.
— А именно?
— Версия об утоплении пробила себе дорогу.
— Вот черт!
— Ты ничего не заметил, когда входил?
— В каком смысле?
— Пюжоль и Симеони.
Эсперандье недовольно поморщился, он не любил касаться этой темы и мрачно заметил:
— Вид у них довольно бравый.
— Они такие со вчерашнего дня. У меня впечатление, что отсутствие Мартена их просто окрыляет. Тебе надо быть поосторожней.
— Это еще почему?
— Сам знаешь.
— Нет, давай-ка объясни.
— Они тебя ненавидят, считают гомиком. А для них это все равно как если бы ты был педофилом или трахал овец.
— Тебя они тоже не жалуют, — заметил Эсперандье, не обижаясь на лексику Самиры.