– Я не могу быть лотофагом, даже с тобой, – сказал он прочувствованно, – когда отовсюду лезут трупы.
– И не надо, ангел мой, и не надо. Набери лучше полный рот колючего кактуса. И не обращай внимания на мои дурацкие попытки устлать твой путь лепестками роз. Нам не впервой вместе идти по следу. Только, – она на миг замялась, поскольку перед ней как кошмар замаячила еще одна разрушительная для брака опасность, – ты позволишь мне помогать тебе во всем?
К ее облегчению, он засмеялся:
– Хорошо, Domina[859]. Я обещаю тебе. Кактус обоим или никому, и никакого лотоса, пока его нельзя вкусить вместе. Я не буду притворяться правильным британским мужем – несмотря на твою опасную вспышку женской заботливости. Ефиоплянин останется черным и не отнимет пятен у барса[860].
Он, похоже, был доволен, но Гарриет обзывала себя дурой. Подстраиваться друг под друга оказалось не так просто. Нелепое обожание не мешает нечаянно причинить человеку боль. У нее было неловкое чувство, что она поколебала его уверенность и что они еще не до конца понимают друг друга. Он был не из тех мужчин, которым можно сказать: “Дорогой, ты неповторим, и все, что ты делаешь, правильно” – независимо от того, что ты думаешь. Он запишет тебя в дуры. И он был не из тех, кто говорит: “Я знаю, что делаю, поверь мне на слово”. (И слава богу!) Он хочет, чтобы ты соглашалась с ним осознанно или не соглашалась вовсе. И ее разум соглашался с ним, вот только чувства не хотели впрягаться в одну упряжку с разумом. Но было ли это ее чувство к Питеру, или ее чувство к мистеру Ноуксу, растерзанному ради их медового месяца[861], или просто эгоистичное желание, чтобы от нее отстали с трупами и полицейскими, она не знала.
– Не грусти, моя радость, – сказал Питер. – Может быть, они откажутся от моей помощи. Кирк может разрубить гордиев узел и прогнать меня.
– Ну и дурак же он будет! – возмущенно выпалила Гарриет.
Мистер Паффет вошел неожиданно и без стука.
– Мистера Ноукса выносят. Мне заняться кухонным дымоходом? – Он подошел к камину. – Отлично тянет теперь, а? Я всегда говорил, что дымоход в порядке. О! Хорошо, что мистер Ноукс уже не может видеть эту кучу угля. Вот огонь так огонь, любому камину сделает честь.
– Да-да, Паффет, – рассеянно сказал Питер. – Продолжайте.
Шаги на дорожке, и мимо окна проходит короткая мрачная процессия: сержант полиции и еще один человек несут носилки.
– Очень хорошо, м’лорд. – Мистер Паффет выглянул в окно и снял котелок. – И что дало ему его крохоборство? Ничего.
Он прошагал в кухню.
– De mortuis[862], – сказал Питер, – и так далее.
– Да уж, эпитафии бедняге достались одна другой хуже.
Труп и полиция – вот они, никуда от них не денешься, что бы ты по этому поводу ни чувствовал. Лучше смириться с положением и сделать все, что можешь. Вошел суперинтендант Кирк, а за ним Джо Селлон.
– Ну что ж, – сказал Питер. – Все готово к допросу с пристрастием?
– До этого вряд ли дойдет, милорд, – весело ответил мистер Кирк. – У вас с леди на прошлой неделе были занятия поинтереснее убийств, сдается мне. Да-да, Джо, заходи. Посмотрим, как у тебя со стенографией. Сержанта я послал в Броксфорд разузнать что сможет, поэтому Джо будет помогать мне с показаниями. Я хотел бы воспользоваться этой комнатой, если можно.
– Пожалуйста. – Видя, что взгляд суперинтенданта скромно устремлен на изящное изделие эдвардианских ремесленников, Питер немедленно пододвинул ему солидное высокое кресло с подагрическими ножками и подлокотниками и буйными завитками в изголовье. – Думаю, это как раз подойдет для вашей комплекции.
– Мило и внушительно, – добавила Гарриет.
Сельский констебль вставил свое слово:
– Это кресло самого Ноукса, то есть было его.
– Что ж, – сказал Питер, – сядет Галахад на место Мерлина.
Мистер Кирк, почти было опустивший свои солидные пятнадцать стоунов[863] в кресло, резко подскочил.
– Альфред, – выпалил он, – лорд Теннисон.
– С первой попытки, – сказал лорд Питер, слегка удивленный. В бычьих глазах суперинтенданта засияло воодушевление. – Я вижу, вы, суперинтендант, – человек начитанный.
– Люблю немного почитать в свободное время, – смущенно признался мистер Кирк. – Это способствует смягчению нрава. – Он сел. – Я часто думаю, что от нашей полицейской рутины человек, бывает, теряет широкий взгляд и вообще черствеет… Когда я это замечаю, я говорю себе: чего тебе, Сэм Кирк, не хватает, так это общения с каким-нибудь Великим Умом после ужина. Чтение делает человека знающим…
– Беседа – находчивым, – сказала Гарриет.
– А привычка записывать – точным, – отозвался суперинтендант. – Помни об этом, Джо Селлон, и следи, чтобы записи твои можно было разобрать.
– Френсис Бэкон[864], – сказал Питер с небольшим опозданием. – Мистер Кирк, вы мне по сердцу.
[859] Госпожа (лат.).
[860] Питер перефразирует Иер. 13, 23: “Может ли Ефиоплянин переменить кожу свою и барс – пятна свои?”
[861] Аллюзия на строки из поэмы Байрона “Паломничество Чайльд-Гарольда” (Песнь 4, 141), где гладиатор “растерзан ради римского праздника”.
[862] Питер цитирует начало латинского афоризма De mortuis aut bene, aut nihil (“О мертвых либо хорошо, либо ничего”).
[863] 95 кг (имеется в виду собственный вес суперинтенданта).
[864] “Опыты, или Наставления нравственные и политические” (1597), глава L “О занятиях науками”.