— Дядя Питер отчаянно обороняется. Нехорошо. Как оно начинается? Если «Джемчик», или «Джерри», или даже «Джеральд», то не все еще потеряно.
— Оно начинается «Мой дорогой Сент-Джордж».
— О ужас! Он действительно в ярости. И подписано всеми инициалами, которые он только смог накопать, а?
Гарриет перевернула лист.
— Подписано всеми его полными именами.
— Безжалостное чудовище! Вы знаете, я предчувствовал, что он не очень хорошо это примет. Не представляю, какого дьявола мне теперь делать.
Он выглядел так худо, что Гарриет озабоченно спросила:
— Может, оставим до завтра?
— Нет, я должен знать, как обстоят дела. Продолжайте. Но только поласковей: любите малое дитя.[562] Пропойте мне его, я в этом нуждаюсь.
Лорд Сент-Джордж беспокойно заерзал на по душках.
— Какая у него неприятная ясность формулировок.
— Я совсем не это имел в виду, — простонал виконт. — Он прекрасно знает, что я имел в виду! Папаша просто слетит с катушек. Черт побери, и ведь он сам виноват! Нечего было так мало давать на расходы! Чего он ожидал? Учитывая, сколько он спустил в своей бурной юности, мог бы и понимать. А дядя Питер просто купается в деньгах — что ему стоит немного раскошелиться!
— Кажется, дело тут не столько в деньгах, сколько в том, что вы выписали недействительный чек?
— В том-то и дело! И дернуло же его отправляться в Рим как раз тогда, когда он больше всего нужен! Он знает, я бы никогда не стал выписывать негодный чек, если б мог занять у него денег. Но продолжайте. Давайте узнаем худшее.
— Возможного? Ну конечно, матушка может сыграть в ящик, и тогда отец снова женится. Какая расчетливость.
— Черт! Не в бровь, а в глаз! — сказал виконт. — Если уж эта линия обороны прорвана, то все пропало.
— Чертов телепат! — проскулил его светлость. — Нет, конечно! Но он-то откуда знает?
— Ну вот оно. Почему он не сказал это сразу?
— О, вот это уже звучит лучше! Старый добрый дядюшка Питер! Всегда можно зацепить его на крючок семейной чести.
— Чек или чеки?
— Чеки, совершенно определенно.
— Первый проблеск гуманности, — сказал виконт.
— Фью! — присвистнул Сент-Джордж. — Вот ведь изувер! Кажется, под конец несколько размяк. Но в целом это самое гнусное письмо, которое когда-либо выпадало на долю несчастному страдальцу. Согласны?
Про себя Гарриет согласилась, что не хотела бы получить подобное послание. В нем отразилось все, что возмущало ее в Питере: снисходительное превосходство, кастовая надменность и щедрость, которая ощущалась как пощечина. И все же…
— Он сделал гораздо больше, чем вы просили, — заметила она. — Насколько я понимаю, ничто не может помешать вам выписать чек на пятьдесят тысяч фунтов и пустить их по ветру.
— В том-то и дело! Тут-то он меня и прищучил: доверил мне все свое состояние. Я думал, он предложит уладить дело с моим долгом, но он предоставил все мне и даже не попросил счетов. Значит, надо сделать то, что он велел. У меня не остается другого выхода. У него всегда найдется изуверский способ заставить человека почувствовать себя свиньей. Ох, черт! Голова раскалывается.
— Помолчите и постарайтесь уснуть. Теперь вам не о чем беспокоиться.
— Подождите. Не уходите. С чеком все в порядке, это главное. И очень кстати, а то мне было бы трудновато искать деньги где-то еще, когда я лежу здесь бревном. Одно хорошо: с этой рукой мне не придется писать длинное послание, полное благодарности и раскаяния.
— Он знает, что вы попали в аварию?
[562] Строка из слащавого стихотворения, написанного не то Дж. У. Лэнгфордом, не то Дэвидом Бэйтсом (исследователи не пришли к единому мнению относительно авторства). Сегодня оно известно только потому, что Кэрролл спародировал его в песенке кухарки: «Лупите своего сынка за то, что он чихает».