— Но разве написание прозы не сопровождается эмоциональным возбуждением?
— Да, конечно. Особенно когда знаешь, что получилось именно то, что нужно, — нет в мире более сильного ощущения, это удивительно. Чувствуешь себя как Бог на седьмой день Творения — ну, немножко, во всяком случае.
— Ну вот, именно это я и имела в виду. Не жалеть сил, не совершать ошибок — и тебя ждет блаженство. Но если довольствуешься чем-то второсортным — значит, ты выбрал не тот предмет.
— Как вы правы, — сказала Гарриет, помолчав. — Если есть настоящий интерес, то откуда-то берется и терпение и можешь, как Елизавета, сказать: «Пусть пройдет время».[558] Не в этом ли смысл афоризма «гений — это вечное терпение»,[559] хоть я всегда находила его довольно абсурдным. Если правда хочешь чего-то, то не торопишься схватить, а если хватаешь, значит, не хочешь по-настоящему. Получается, по-вашему, что важно только то, на что тратишь время и силы?
— Да, в значительной степени. Но самое надежное доказательство — это когда у тебя что-то получается как надо, без принципиальных ошибок. Конечно, мелкие ошибки неизбежны. Но принципиальная ошибка — верный признак небрежности. Хорошо бы современные люди наконец поняли, что необязательно сразу бросаться и хватать все, чего им хочется.
— Я этой зимой в Лондоне видела шесть пьес, — сказала Гарриет, — и все они проповедовали доктрину «броситься и схватить». А ведь герои там действительно сами не знали, чего хотят.
— Да. Если уж понял, чего хочешь, то все остальное будет срезано начисто, как трава газонокосилкой. Все прочие интересы — и твои, и чужие. Мисс Лидгейт не понравились бы эти мои рассуждения, но к ней они относятся не меньше, чем к остальным. Она — добрейшая душа во всем, что оставляет ее равнодушной, как махинации Джукса, например. Но у нее нет и толики милосердия к просодическим теориям мистера Элкботтома. Она бы не согласилась с его теориями, даже если бы от этого зависела его жизнь. Сказала бы, что никак не может. И в самом деле не может. Если бы она увидела, как он корчится в муках, то она, наверное, пожалела бы его, но не исправила бы и буквы. Ведь это была бы государственная измена, не меньше. Там, где речь идет о твоей работе, нет места жалости. Вы бы, например, легко соврали про что угодно — кроме чего?
— О, про что угодно! — весело ответила Гарриет. — Разве что не похвалила бы плохую книгу. Просто не смогла бы. Я нажила из-за этого много врагов, но что делать.
— Конечно, — сказала мисс де Вайн. — Каковы бы ни были потери, всегда остается что-то, в чем приходится быть искренним, если у человека вообще есть какой-то стержень. Я знаю это по собственному опыту. Без сомнения, такая единственно важная вещь может относиться и к эмоциональной сфере, почему бы и нет. Иной совершит все грехи на свете, но сохранит преданность близкому человеку. Тогда этот человек, видимо, и есть дело его жизни. Я не презираю такую преданность, просто мне это не дано, вот и все.
— Вы это выяснили, совершив принципиальную ошибку? — осторожно спросила Гарриет.
— Да. Я однажды была помолвлена, — ответила мисс де Вайн. — Но обнаружила, что вечно попадаю впросак — задеваю его чувства, делаю глупости, в общем, совершаю элементарные ошибки. В конце концов я поняла, что просто не прикладываю таких же усилий, как если бы это была какая-нибудь спорная гипотеза. Тогда я решила, что взялась не за свою работу. — Она улыбнулась. — И при этом я была привязана к нему больше, чем он ко мне. Он женился на превосходной женщине, которая абсолютно ему предана и сделала его своей главной работой. И работа эта не из легких. Он художник и обычно находится на грани банкротства, но картины у него прекрасные.
— Видимо, нельзя выходить замуж, если не готова сделать человека своей работой.
— Возможно, хотя бывают редкие случаи, когда люди становятся друг для друга не работой, а соратниками.
— Как Фиби Такер и ее муж, — сказала Гарриет. — Вы видели ее на встрече выпускников. Их союз, кажется, устроен именно так. Но со всей этой ревностью жен к работе мужей и ревностью мужей к интересам жен большинство из нас, кажется, сами себя считают чьей-то работой.
— И что хуже всего, — сказала мисс де Вайн, — такое положение вещей оказывает разрушительное действие на характер. Мне очень жаль тех, кто считает себя чьей-то работой, он — или она, разумеется — заканчивает тем, что пожирает жизнь другого человека или сам оказывается пожран, и то и другое крайне неприятно. Мой художник пожирает жену, хотя ни один из них об этом не подозревает, а бедная мисс Каттермол серьезно рискует стать работой своих родителей и тоже быть пожранной.
— И поэтому вы за то, чтобы дело жизни было более отвлеченным?
— Да.
— Но вы говорите, что не презираете тех, кто сделал своей работой другого человека?
— Какое уж тут презрение, — сказала мисс де Вайн. — По-моему, они опасны.
Милый мой юноша, думала Гарриет, выводя строки письма, в котором принимала это трогательное приглашение, если ты надеешься, что я не вижу тебя насквозь, ты глубоко заблуждаешься. Не я тебя интересую, а les beaux yeux de la cassette de l’oncle Pierre.[560] Но я пойду, ланч из кухни Крайст-Черч — не шутка. Кстати, интересно, сколько он промотал. Наследник Денвера должен быть достаточно обеспечен и без того, чтобы обращаться за помощью к дяде. Господи, как подумаешь, что мне в его возрасте давали только деньги на оплату колледжа, на одежду, да еще пять фунтов в триместр — гуляй не хочу… Нет, милорд, от меня вы сочувствия не дождетесь.
В понедельник она все еще пребывала в этом суровом настроении, спускаясь по Сент-Олдейт. В привратницкой под башней Том-тауэр она спросила лорда Сент-Джорджа, но ей сообщили, что его нет в колледже.
— Вот как, — растерянно сказала Гарриет. — Он пригласил меня на ланч.
— Как жаль, что вас не предупредили, мисс. Лорд Сент-Джордж в пятницу попал в автомобильную аварию. Он в лазарете. Это было в газетах.
— Я не видела! Он серьезно пострадал?
— Повредил плечо и довольно сильно раскроил голову, как мы слышали, — ответил привратник, и в голосе его вместе с сожалением звучало удовольствие, какое испытывают люди, сообщая дурные новости. — Был без сознания целые сутки, но теперь, говорят, его самочувствие улучшилось. Герцог и герцогиня уже вернулись в поместье.
— Боже мой! — сказала Гарриет. — Какой ужас! Надо пойти его проведать. Вы не знаете, к нему пускают?
Привратник оглядел ее отеческим взглядом, и что-то подсказало ей, что, будь она студенткой, ответ был бы отрицательным.
— Я слышал, мисс, — сказал он, — мистер Данверс и лорд Уорбойз навещали его сегодня утром. Больше ничего сказать не могу. Простите… а вон и мистер Данверс, идет по двору.
Покинув свою стеклянную будку, привратник пустился вслед за Данверсом, который тут же направился к привратницкой.
— Вы мисс Вэйн? — спросил он. — Бедняга Сент-Джордж только сейчас о вас вспомнил. Он ужасно извиняется, просил меня поймать вас и накормить. Нет, нет, никакого беспокойства, мне очень приятно. Конечно, надо было вас предупредить, но бедолага был не в себе. Да еще семейство вокруг суетилось — вы знаете герцогиню? Нет? Ну, она сегодня уехала, и я смог к нему пойти и получить инструкции. Страшно извиняется и так далее.
[558] Цитата из письма Елизаветы I, которая, как известно, так и не вышла замуж, но в 1580 году обсуждала с французами возможность своего замужества. Объясняя бесконечные отсрочки, она писала: «Пусть пройдет время».
[559] Этот афоризм приписывают Микеланджело.
[560] «Прекрасные глаза шкатулки дяди Питера» — перефразированная цитата из пьесы Мольера «Скупой». Диалог в пьесе звучит так: